Размер шрифта  Вид шрифта  Выравнивание  Межстрочный интервал  Ширина линии  Контраст 

Бегство из Эдема

от Аззи
мидиПриключения, Семья / 16+ / Слеш
Айзек Мендес Питер Петрелли Симона Дево
2 окт. 2014 г.
2 окт. 2014 г.
1
4.015
 
Все главы
1 Отзыв
Эта глава
1 Отзыв
 
 
 
2 окт. 2014 г. 4.015
 
Мир вокруг был написан крупными мазками, и краска еще не высохла.
Питер видел, как алые капли застывают на белой майке художника.

Художника звали Айзек. Он сказал, что Питер существует на свете только потому, что он, Айзек, написал его портрет.
И Питеру ничего не оставалось, как поверить.

Он был чистым листом, с которым создатель мог сделать что угодно. Рассказать любую историю, исчеркать, смять, выбросить.
Питер был беспомощен.
Он был тем, кем нарисовал его Айзек Мендес. Он был таким, каким его нарисовал Айзек Мендес.

***

Первые дни Питер был слишком слаб, чтобы встать с матраса, расстеленного в углу между барной стойкой и диваном, стоящим перед телевизором, в огромной квартире-студии. Он просыпался с рассветом — яркое солнце било прямо в глаза, и Питер натягивал на голову старый колючий свитер, в котором спал, чтобы подремать еще немного. Он видел закатное небо — прозрачное, как серо-розовый кварц. Небо быстро темнело, становясь усталым и равнодушным, и Питер едва не задыхался от внезапного чувства страха.

Это были долгие дни. Они приходили и уходили, пока Питер пытался понять, эскиз он или законченная картина.
Наверное, все, лучше уже не будет, хоть Питер и чувствовал себя нецелым. В памяти не сохранилось ничего, что было до того, как он впервые увидел перепачканные кисти и мольберт. Это ли не лучшее доказательство: он создание Айзека Мендеса и принадлежит художнику, как и всякое его творение?
И лишь раз его встревожила мысль.
Айзек продавал свои картины. Мог ли он точно так же продать Питера?
Или Симону?

Да, была еще Симона. Она приносила Питеру кофе — оттенка ее кожи — крепкий, с капелькой молока, и помогала встать, чтобы он мог дойти до туалета. Ему было неловко наваливаться на нее всем своим весом, хотя он был худ, почти истощен. Но Симона была крепкая. От нее веяло солнцем и силой, словно сама саванна томилась в ее крови. Питер никогда не видел Африку, но мог представить по картинам Айзека: оранжевая глина, золотые просторы, глубокая синь неба, запах мускуса, рык львов.
Симона встряхивала гривой волос, мелкие кудри рассыпались по плечам. Смеясь, она легонько щелкала Питера по носу, чтобы не болтал глупостей.

Чаще всего они, как дети, тихо сидели на корточках, прислонившись спиной к барной стойке, и шептались о разных пустяках — чтобы не мешать своему создателю.
Питер не знал, имел ли он право любить Симону, ее кофейную кожу, удивительно светлые, серые глаза, низкий, с хрипотцой голос — ведь она принадлежала Айзеку, как и сам Питер.

Они были как Адам и Ева в первозданном Эдеме. Безгрешные, не познавшие добра и зла.

***

— Мы не такие, как все, — сказала Симона.
Когда она говорила то, что нельзя доказать, только убедить — поверить было очень легко, раз чашка с кофе дымилась в руке, пахло горячими блинчиками, и утреннее небо за окном обещало еще один долгий, сонный, застывший в солнечном янтаре день.
Питеру просто нравилось с ней спорить.
— Симона, мы люди из крови и плоти. Когда ты печешь блинчики и раскаленное масло обжигает твою нежную кожу, пузырится ожог. Как у любого человека в мире, я уверен. А значит, как у любого человека, у нас могут быть родители, друзья, любимые. Мы не пришли в мир из картин. Мы пришли в картины из мира.
— Мы не такие, как все, — твердила как заклинание Симона, упрямо хмуря брови. — Айзек рисовал тебя еще до того, как ты оказался здесь. Я спрашивала, кто ты, он отвечал, что не знает. Но он был уверен, что скоро ты появишься. Он писал тебя на своих картинах много раз, хочешь посмотреть?

Она отвела Питера в темную маленькую комнату-запасник. Здесь пахло пылью, олифой, засохшими красками, немытыми тряпками и снова пылью. Питер невольно чихнул несколько раз.
Симона развернула одну из картин, стоявшую лицом к стене.
— Это ты, — торжественно произнесла она.
Питер невольно отступил.
Это был он.

Он не видел, чтобы Айзек писал ее, и краски давно высохли.
Это был он, Питер. Он стоял на крыше — нет, уже не стоял, сделал шаг вперед и летел. Айзек мастерски передал первые мгновения полета — за доли секунды до того, как он превратится в падение вниз, страшное и безудержное.
Питера накрыло знакомым ощущением ужаса так, что дыхание сбилось, словно от удара ветра в лицо.
Он вышел из комнаты, быстрым шагом дошел до барной стойки, оперся на нее обеими руками. Дышать все еще было трудно, как будто он падал вниз-вниз-вниз, во мрак и боль. И это было последнее воспоминание в его жизни.
Ноги не держали, он съехал на пол. Симона подошла, присела рядом, взяла за руку.
Ее кожа всегда была теплой — солнце вычернило ее, да так и растворилось в теплом оттенке.

Он летал, и он падал — Питер знал точно.
Когда же это случилось? Когда Айзек только начал писать картину? Появился ли Питер в тот самый момент на крыше, чувствовал ли все, что происходит, только потому что Айзек Мендес так захотел?

***

Пока Питер был тихий, Айзек почти не обращал на него внимания.
Свернувшись калачиком на своем матрасе на полу, Питер смотрел, как тот шлепал босыми ногами по полу. Длинные грязные волосы стянуты повязкой, над кружкой с кофе в правой руке струится дымок.
Он был наркоманом. Сидел на героине.
— Он же художник, он творит мир вокруг нас, — говорила Симона без тени сомнения в голосе, когда отмывала закопченные ложки.

Питер старался не встречаться взглядом с Айзеком, а тот и вовсе не замечал свое новое творение. Взгляд у него был напряженный, обращенный внутрь себя. Иногда это было так же страшно, как во время странных приступов, когда глаза художника становились совсем белыми.

— Не проси его, не спорь с ним, не зли его. Делай все, что он скажет, — наставляла Симона.
Питер кивал.

Айзек работал как проклятый. Каждый раз словно с ожесточением бросался в бой, в котором нет и не будет победителей.
В такие часы он был похож на безумца. Картины как будто высасывали самую его суть, они были его хозяевами, а не наоборот. Но Питеру нравилось смотреть, как яростно Айзек наносит мазки на холст. Он понимал, что является свидетелем истинного чуда и не каждому выпадает честь такое узреть.

Вечером того же дня, когда Питер вспомнил, каково это — падать, он почувствовал себя слишком разбитым, чтобы двигаться. Свернулся на матрасе на полу, смотрел на яркие огни города за окном.
— Ты весь горишь, — обеспокоенно сказала Симона, потрогав его лоб. Она беспомощно оглянулась на Айзека, который сидел на диване, уставившись в огромный экран телевизора. Передавали новости.
Словно почувствовав чужой взгляд, Айзек, даже не обернувшись, крикнул:
— Тебе пора идти, Симона!
— Можно не сегодня, Айзек? — Симона тревожно коснулась губами лба Питера, покрытого испариной.
Питеру казалось, что он выгорает, как краски на ярком солнце. Истончается, как обветшавший от времени холст.
— Симона, не заставляй меня злиться на тебя, — спокойно сказал Айзек, не оглядываясь.
— Питеру не очень хорошо. Я бы хотела за ним присмотреть.
«Не проси его, не спорь с ним, не зли его. Делай все, что он скажет».
Симона нарушала свои же собственные правила.

Айзек встал, одним движением перемахнул через барную стойку — нечто нечеловеческое было в его движениях.
— Айзек, но у нас же еще есть деньги. Пожалуйста, Айзек? — Симона схватила его за джинсы, умоляюще глядя снизу вверх.
Ни слова не говоря, Айзек запустил пятерню в ее роскошные мелкие кудри, заставил покорно пригнуть голову. И потащил за собой, заставив ползти на коленях.
Симона всхлипывала.
Айзек дотащил ее до двери и одним рывком выбросил на площадку. Затем швырнул следом туфли, сумочку и захлопнул дверь.

— Зачем ты так? — Питер с трудом приподнялся на локте. Голова отчаянно кружилась. Он не знал, почему Айзек на ночь глядя выгонял Симону на улицу, но понимал, что это неправильно.
Айзек повернулся, глаза у него запали. Ему нужна была доза.
— Симона любит тебя, Айзек. Она все для тебя сделает, не будь с ней жестоким, — Питеру казалось, что он упадет, стоит только Айзеку замахнуться. Он ждал удара, стиснув зубы. Но Айзек подошел, присел на корточки, положил руки на плечи Питеру.
— С ней все будет хорошо, — мягко сказал он. — Поверь мне. Просто поверь.
— И ты не скажешь мне, куда и зачем она уходит?
— Не скажу, — Айзек улыбался почти нежно. — Это дело только мое и Симоны, тебя не касается.
Это снова было ошибкой, но Питер все-таки сказал:
— Тебе нравится чувствовать свою власть, да? Нравится создавать себе рабов?
— Это не так, — Айзек казался удивленным, даже опечаленным несправедливым обвинением. — Вы мои друзья, ты и Симона. Я написал вас, потому что больше не хотел быть одиноким. Симона — любовь всей моей жизни. Ты — мой самый лучший друг.
Питер обессиленно уронил бы голову на подушку, но Айзек его подхватил.
— Я хочу сделать тебе подарок — научить тому, что умею сам, — он сделал торжественную паузу. Лицо его было красивым и одухотворенным, как в те минуты, когда он рассматривал готовую работу. — Хочешь начать писать картины, Питер?

Питер растерялся, язык прилип к гортани. Что будет, если он откажется? Что будет, если он не сможет оправдать надежд своего создателя?
— Я никогда не пробовал раньше. Я не умею. Я тебя подведу.
— Вовсе нет, — Айзек помог Питеру сесть и снова дружески положил руку на плечо. — Ты мой, ты унаследовал от меня все, что я мог тебе дать. А значит, у тебя есть талант. Нужно только дать шанс ему проявиться. Идем.

Он помог Питеру подняться, не обращая внимания, что тот едва держится на ногах. И повел за собой, счастливый, как мальчишка, который собирается показать своему лучшему другу свои лучшие игрушки и знает, что сейчас будет весело.
А Питеру было страшно. Он сам не понимал, чего боится. Может, того, что Айзек разочаруется в нем и попытается уничтожить — разорвать, как негодный набросок.

Айзек натянул готовый холст на раму, выдавил краски на палитру. Питер вдохнул знакомый резкий запах.
Когда Айзек вложил кисть ему в руку, их пальцы соприкоснулись. Глаза Айзека затуманились, помутнели, но художник пока не впал в транс.
А потом Питер вдруг увидел на пустом холсте полутемный кабинет, бордовые шторы, национальный флаг и мужчину у окна, непреклонно скрестившего руки на груди.
Отчетливое и странное видение.
Казалось, холст буквально умоляет, чтобы из него вытащили это видение, хоть кистью, хоть ножом, чтобы вскрыли, выворачивая нутро, и показали миру. Питер понял, что умрет, если ничего не сделает — не вывернет наизнанку его и себя.

Когда он пришел в чувства, понял, что сидит на диване, куда раньше Айзек никогда не звал его.
— Я же сказал, что ты сумеешь. Ты мое создание и владеешь всем, чем владею я. Ты можешь все, Питер. Я горжусь тобой. Лучше бы я и сам не смог.
О да, Айзек Мендес не лгал . Он, Питер, эскиз несостоявшейся жизни, беспомощный, едва держащийся на ногах, боявшийся высоты и всего мира за пределами Эдема, был одарен тем же даром, что и его создатель. Это ли не чудо?
Питер чувствовал себя опустошенным, но очень счастливым. Как будто спас чью-то жизнь. Вроде того, что поймал бьющегося в оконное стекло воробушка и выпустил на волю, в небо.
— Ты нарисовал будущее, — шепнул Айзек, протягивая Питеру бокал. — Ты такой же, как я. Ты — особенный, ты — мой.

Питер выпил залпом, чувствуя, как нёбо обожгло терпким вкусом вина, которое показалось необычайно насыщенным, полным оттенков и жизни.
Голова тут же закружилась по новой. Питер не помнил, когда толком ел в последний раз.
— Скоро рассвет, — сказал Айзек. — Можешь лечь здесь, на диване.
Айзек позволил ему остаться? Не прогнал на матрас у стены?
У Питера уже не было сил думать, что это значит. Он уронил голову на подушку. И тут же почувствовал, как руки Айзека расстегивают ремень на его джинсах, нетерпеливо стягивают их.
— Я не хочу этого, — заплетающимся языком прошептал Питер. По телу растекалось приятное тепло.
— Конечно, хочешь, — уверенно возразил Айзек. — Я хочу, значит, и ты хочешь. Ты всегда хочешь того, что хочу я. Так должно быть.

Из того, что произошло под утро, Питер запомнил только тупую долбящую боль, отдающуюся в пояснице, да жесткий гобелен подушки, которую он прикусил, чтобы приглушить собственный скулеж.
А потом он уснул, напоследок подумав, что скоро уже вернется Симона.

***

Питер мало что знал о мире за окнами студии Айзека. Мысль покинуть Эдем, пусть и ненадолго, пугала его — вплоть до новых приступов, когда он задыхался, беспомощно глотая воздух ртом.

Все, что нужно было знать, он узнавал по расставленным в большой квартире холстам. Мир, который рисовал Айзек, неизменно был ярким, но не был счастливым. Он был цвета крови, цвета предательства, цвета смерти.

Затмение солнце заливало планету мраком, укрывало ее темно-фиолетовым плащом, обещая недобрые предзнаменования.
Девочка со светлыми волосами в страхе бежала по лестнице. Замерла, на мгновение оглянувшись, и Питер по искаженному ужасом лицу понимал, что ей не спастись.
Маленький человек с мечом противостоял огромному чудовищу — и борьба его была безнадежной.
Мертвый мужчина в разбитых очках лежал на земле. Его губы еще были непреклонно сжаты, но смерть уже взяла свое. Как он ни сражался, все закончилось поражением.


Питеру было жаль всех этих людей, но помочь им он бы не смог. И даже если бы захотел — Айзек бы не разрешил. Создатель не может быть добрым ко всем своим творениям, у каждого из них своя судьба.
Питеру повезло, что он оказался в Эдеме, рядом с Симоной.

«Мне повезло», — повторял он про себя, снова и снова рассматривая на картине тревожное желтое небо над крышей, с которой сделал шаг вперед.


***

...На пол посыпался ворох счетов и квитанций — аккуратная Симона хранила их в самом нижнем ящичке. Питер вышвырнул бумаги, внизу под вторым дном — есть! — свернутый в бумагу маленький пакетик. Заначка Айзека.

Когда Айзек рядом, не нужно ничего решать, нужно просто делать то, что он говорит, и от этого все просто.
Питеру нравилась подобная легкость бытия — почти такая же, когда ты абсолютно свободен.

Питер делал все, что велел Айзек, всегда — даже когда тому требовалась очередная доза.
Смотрел, как мутнеет месиво в закопченной ложке, разрывал упаковку со шприцем, стягивал жгутом предплечье Айзека, совсем не задумываясь о том, что происходит — к добру или злу.
Айзек шутил: у Питера навыки профессиональной медсестры. Питер и сам удивлялся, откуда у него четкие, доведенные до автоматизма движения, когда он находил исколотую вену, а затем мягко и безошибочно вводил иглу.
После укола Айзек был неподвижен, почти мертв, но это обманчивое впечатление. Питер знал, что через несколько минут тот развернется, как отпущенная пружина.
Жуткое и завораживающее зрелище.

Но пока мистерия не началась, Питер присел на корточки возле разгромленного ящика, принялся собирать по датам беспомощно разлетевшиеся счета. Скоро вернется Симона, и она огорчится, если увидит беспорядок, а Питеру вовсе не хотелось ее огорчать.

Квитанции начинались с девятого июня, именно тогда — Питер знал — Айзек в первый раз сделал набросок Симоны в своем блокноте, а последние заканчивались пятнадцатым октября: принесли счет за электричество.
Своим днем рождения Питер считал седьмое сентября. Дата стояла на картине, на которой он падал с крыши, — Айзек всегда очень аккуратно проставлял их. Так почему бы не считать это днем рождения, ни лучше и не хуже, чем любое другое число. Седьмого октября Симона испекла большую лепешку, украсила ее свечкой.
— С первым месяцем твоего рождения, — торжественно сказала она.
А вот и счет за седьмое сентября: разбитое стекло. Питер скользнул по нему взглядом, положил в общую стопку. Потом не удержался, снова достал и перечитал: замена разбитого стекла, стоимость — двести шестьдесят два доллара. Питер не помнил в квартире Айзека никакого разбитого стекла, да кто и зачем мог бы разбить? Ему было почти интересно.

Вдруг вспомнились сны про полеты. Когда Питеру снилось, что он пытается взлететь, он всегда падал вниз — и мучительные мгновения страха, от которого неизменно перехватывало дыхание. Но разбитого стекла в снах точно не было.
Если бы кто-то упал с высоты на стекло, то был бы изрезан осколками. Ну или, если счастливчик, хотя бы отшибло бы память из-за сотрясения.
Питер задумчиво потер затылок.

За эту ночь Айзек успел написать не одну картину, а четыре.
Под утро он свалился на диван, обессиленный, перепачканный красками, пропахший потом.
Питер скрестил ноги на полу, рассматривая новые творения Айзека в наступающем рассвете. Он сидел долго, в утренних сумерках картины выплывали точно грозные корабли, фигуры на полотнах казались мрачными тенями — и скалили зубы, готовые наброситься из мрака.
Но солнце поднялось высоко, его лучи, отраженные зеркальными стеклами (за одно из них седьмого сентября было уплачено двести шестьдесят доллара наличными), осветили студию — и на картинах снова были мужчины и женщины, незнакомые, чужие...
...словно оживающие в это самое мгновение.
Переломный момент, понял Питер, судьба людей менялась в тот момент, когда его успел ухватить Айзек. Вероятно, Мендес и сам не знал, чьи судьбы он менял. Менял, но не видел, как меняются те, кого он писал на своих полотнах.

В дверях зазвенели ключи. Симона вернулась.
Питер поднялся и, слегка прихрамывая, — левая нога затекла — поднялся навстречу ей по лестнице.
От стаканчика кофе в правой руке Симоны тянулся легкий дымок. И от самой Симоны отчетливо пахло горячим кофе — сахар, сливки, ваниль. А еще утренней сыростью, осенним ветром и горячими шинами.

Полузабытые воспоминания ни о чем и ни о ком — да и откуда бы взяться им у Питера, который смотрит на мир через окна студии и видит только небо?

Он взял у Симоны стаканчик с кофе. Сделал глоток — на краю остался след от ее помады, на вкус, как малина, — а потом склонился и прикоснулся губами к губам Симоны. Теперь они пахли кофе вдвоем.
Поцелуй вышел обыденным, как будто они были знакомы всю жизнь и нужно лишь коснуться друг друга, чтобы понять, чего им не хватало.

Вдруг Симона боязливо отпрянула.
— Айзек, — чуть слышно шепнула она. Питер оглянулся.
Айзек спал, не шевелясь, в мокрой, грязной, перепачканной майке, бессильно уронив голову и вывернув руку, больше похожий на марионетку с оборванными ниточками, чем на кукловода.
— Он не спал всю ночь, — шепнул Питер в полные розовые губы Симоны.

Симона сняла туфли, чтобы не разбудить Айзека стуком каблуков. Питер взял ее за руку и на цыпочках повел за собой, как маленького ребенка. Проходя мимо картин, Симона остановилась.
— Смотри, — кончиком туфельки, которую держала в руке, она со страхом показала на один из холстов. На картине, стоя на лестнице, целовались они, Питер и Симона.

Питер каждый раз удивлялся, каким видел его Айзек: нервным, угловатым, неспокойным, даже сейчас, в момент поцелуя. А Симона всегда был мягкой, чувственной. Но в застывшем объятии жесткие углы Питера смягчались мягкостью Симоны.
Красиво получилось.
Но Питер даже не хотел представлять, что будет, если Айзек увидит — боялся не за себя.
— Надо ее уничтожить.
— Как? Сжечь? Выбросить? Он поймет, что одного полотна не хватает, — Симона схватила его за руку. — Давай унесем в запаснике, Айзек туда почти не заходит.

Они унесли холст и спрятали, как нежеланного ребенка.
Все равно что задушить младенца, думал Питер, заливая картину черной краской. Айзек иногда так делал, когда был недоволен работой.
Счастливые Симона и Питер исчезли, как будто их и не было.

— Что это за счет на стекло, двести шестьдесят два доллара наличными? — шепотом спросил Питер, когда Симона устало присела у барной стойки.
— Какой счет?
— За седьмое сентября, в день, когда я появился.
— А! — под глазами Симоны залегли темные круги. После своих ночных прогулок она выглядела измученной. — Прости, мне нужно прилечь. Просто разбитое стекло. Не знаю, как Айзек умудрился разбить его. С ним случается. Когда я пришла, ты уже лежал на полу в осколках, а Айзек спал. Я пойду.
У Питера словно заложило в ушах — как от сильного ветра в лицо, как от того, что его несет потоком, и он не может удержаться.
Как от оглушающего удара о стекло.

Он не заметил, что Симона отпустила его руку и ушла в спальню.
Она целовалась с Питером, но спать по-прежнему должна была в их общей с Айзеком постели.

***

Разве можно скрыть что-то от создателя?
Каждый раз, когда Айзек проходил мимо двери, ведущей в маленькую темную комнату-запасник, Питер невольно замирал. Ему казалось, что их двойники, нарисованные Питер и Симона, шепчутся в полумраке, и даже вуаль черной краски, которую он набросил, не заглушит голосов.

Айзек должен был их слышать — наверняка слышал. И когда однажды он все-таки зашел в запасник, Питеру захотелось броситься следом и признаться: «Я люблю Симону, ты написал наше с ней будущее, разреши мне забрать ее».
Но вместо этого он сел на пол и начал разглядывать ядерный гриб над городом. Эта картина была написана прямо под ногами, как будто Айзеку было мало холста, чтобы выразить весь ужас разрушения. Оранжевое небо опалило само солнце, тучи пыли поднялись над городом, небоскребы словно сжались, ожидая чудовищного взрыва. Никто не спасется под опаляющим пламенем ядерного взрыва. Погибнут миллионы. Те, кто выживут при ударе, вскоре умрут. После этого мир никогда не будет прежним.

— Однажды это случится в Нью-Йорке, — шепотом, полным ужаса и благоговения, сказала Симона.
Она присела рядом и начала показывать:
— Смотри, это пятьдесят первая авеню, там чудесные магазинчики. А за этим домом есть кофейня, мы могли бы там посидеть, у них самые вкусные «магдаленки» во всем городе. А вот деревья Центрального парка, видел бы ты, как там хорошо!
— И это все будет уничтожено? — спрашивал Питер, уже зная ответ.
«И мы тоже?» — добавлял он про себя.
— Будущее ведь нельзя изменить, — пожимала плечами Симона. — Сейчас мы счастливы, — преувеличено бодро улыбалась она.
Нельзя изменить, что бы мы ни делали? И даже в убийстве миллионов есть смысл?

— Питер, будь добр, притащи сюда свою задницу, — раздался голос Айзека из комнаты. Питер оцепенел, ноги отказывались его слушаться. Но он все же поднялся, зная, что Симона провожает его тревожным взглядом.
Айзек стоял перед залитым черной краской холстом.
— Это вы с Симоной спрятали его?
Язык прилип к гортани, и Питер смог только кивнуть.
— Как дети малые, честное слово, — Айзек потрепал его по щеке. Питер невольно опустил глаза, чтобы не выдать себя. — Но я вас люблю. Вы ведь меня не бросите?
Питер выдохнул и пробормотал:
— Как мы можем? Нас без тебя не существует. Мы принадлежим тебе.
Он почувствовал, как Айзек положил горячую ладонь ему на загривок и слегка притянул к себе.
— Хорошо, что ты об этом помнишь, — шепнул Айзек, касаясь губами длинной челки Питера. — Мой самый лучший друг.
Потом он оттолкнул Питера от себя и сказал самым обыденным тоном:
— Помоги-ка мне вытащить эту штуковину в комнату, она мне пригодится.

Они поставили холст, закрашенный черным, на подрамник.

Питеру было так жутко, что он даже не решился смотреть, как Айзек будет работать. Но и уснуть он тоже не мог. В спальне точно так же лежала без сна Симона.

В эту ночь Айзек написал всего одну картину. Закончив, он, как обычно, вытер руки тряпкой.

Картина казалась залитой кровью, которая стекала с кожаной обшивки дивана. Разглядеть в полумраке фигуру, лежащую на нем, было непросто. Кажется, это был мужчина. Полголовы было снесено — как если бы кто-то выстрелил, прижав пистолет к его затылку. Рядом валялась простреленная подушка, и несколько перышек еще кружились в воздухе. Это была жестокая смерть, от нее веяло обманутыми надеждами, разочарованием и предательством. Кто-то убил этого несчастного, пока он спал.

Питер слышал, как Айзек разочарованно пробормотал:
— Наркоман какой-то.
А еще он слышал, как Айзек прошел на кухню и включил светильник.
Питер лежал спиной, но в оконном отражении он ясно видел, как Айзек достал из одного ящика пистолет, покрутил в руках и положил на место.


***

Пистолет был тяжелым. Но Питер ни за что не выпустил бы его из рук. Это была его последняя надежда все исправить.
Айзек лежал на животе, подложив руки под голову. Майка белела в темноте.

Выстрелить в голову спящему, беззащитному человеку... Питер сильнее сжал рукоять, ладонь казалась липкой от пота.
Он не хотел, чтобы все так закончилось для Айзека, но Айзек мешал. Мешал Питеру. Мешал Симоне.
Не отпускал от себя.
А каждый творец должен уметь расставаться со своими творениями. Как Саваоф расстался с Адамом и Евой, стоило им познать добро и зло.

Добро Питер познал. Осталось познать зло, чтобы покинуть Эдем и стать настоящим, а не только наброском.
Чтобы улететь.

Быстро. Нужно сделать это быстро.
Питер положил подушку на затылок Айзека, вжал в нее дуло и нажал на курок.
Выстрел прозвучал оглушающе громко, Питер сам едва не вскрикнул — от ужаса и неожиданности.
По обшивке дивана начало растекаться черное пятно. Питер попятился, не в силах отвести взгляд.

Симона сидела возле стола, прижав ладони к ушам. Когда Питер подошел, то понял, что она дрожит. Он хотел поднять руку, чтобы погладить ее по волосам — в руке был пистолет. Питер аккуратно положил его на стойку, Симона едва не отшатнулась.

— Это нужно было сделать, — Питеру казалось, что воздух в темной квартире дрожит от его слов. — Нужно было.
Пистолет притягивал взгляды — как неумолимое доказательство вины.
Симона немного подумала и кивнула.
Питер взял ее за руку и отвел, но не к себе на матрас — а на настоящую кровать.

Они забрались под одеяло, без всякого любовного вожделения. Они скорее были похожи на испуганных детей, которые прячутся от страшных теней, бродящих во тьме.

Скоро должно наступить утро.
Возможно, они исчезнут, растают вместе с рассветными лучами солнца, и от них не останется ничего, кроме набросков, разбросанных по полу.
Были они или не были, чему радовались, кого боялись, кого любили и ненавидели — никто не узнает, ведь их создатель мертв.

— Мы ведь настоящие? — шептала Симона. Ее тихий голос сплетался с тенями. — Настоящие?

Питер гладил ее по волосам.
Нечем было утешить.
Написать отзыв
 
 
 Размер шрифта  Вид шрифта  Выравнивание  Межстрочный интервал  Ширина линии  Контраст