Двум смертям бывать

мидиангст, драма / 13+
Ведьма Русалка Рыжая Рыжий/Смерть
1 нояб. 2014 г.
1 нояб. 2014 г.
1
8890
 
Все главы
1 Отзыв
Эта глава
1 Отзыв
 
 
 
 
Говорят, у рыжих нет души.

Поверить в это оказывается сложнее всего, зато потом всё остальное – полная ерунда. В конце концов, наша вера делает нас теми, кто мы есть.

Многие знают об этом понаслышке. Прыгуны и Ходоки – знают точно.




Вместо интермедии

Дом-на-берегу не её Дом, не совсем, и он ей не слишком нравится. Он гораздо ближе к Наружности, и этим опасен. Остальные тоже это чувствуют; но говорить об этом вслух не принято. Автобусы заберут их ещё нескоро.

Она осторожно обходит кабинку сторожа, в которой устроилась с книжкой сонная Овца, пересекает засыпанный песком двор и оглядывается, не смотрит ли на неё кто-нибудь из окна. Но там никого, и она аккуратно перебирается через высокий забор из проволочной сетки. Выходить за ворота можно только группами и в сопровождении воспитателей; естественно, никакого сопровождения и в помине нет.

Она идёт к пляжу.

Небо серо-стальное, тревожное, и ветер для июля слишком холодный. Погода скверная: все сейчас сидят по комнатам, в тепле одеял и ворохе подушек. Мастерят шалаши, играют в нарды и шахматы, пьют горячий чёрный чай. Кто-то собирается в стайки, кто-то ходит парами, кто-то бродит в одиночку, никому не доверяя своих секретов.

Она садится на обкатанную корягу, которую вынесло на пляж на прошлой неделе — воспитатели её не убрали, и из неё вышла отличная скамейка. На ней не так холодно, как на голом песке, хотя ноги слегка подмерзают. Но это пустяк.

Чайки тревожно кричат в небе, повторяя сирену штормового предупреждения. Рыжей нельзя здесь находиться, но ей плевать. Море шумит, и она слушает его голос.

Рыжая знает: некоторые воспоминания — как вода.

Заходишь слишком глубоко?

Жди беды.

1.

– Э... Привет?

И она чуть не подпрыгивает от неожиданности. Рука сразу же даёт о себе знать — занудная, кусающая боль в загипсованном запястье — но девочка не ойкает, даже звука не издаёт. Только поворачивается на голос.

В палате так неестественно чисто, что в первый момент она решает, что тут никого нет. Но потом она замечает, что на кровати лежит мальчик — бледный, как простыня, и такой же рыжий, как она сама.

— Тссс, — строго говорит ему она, — не шуми.

Мальчик пожимает плечами, но лёжа у него не очень получается.

— Я и не шумел, — отвечает он, рассматривая её с любопытством — и спутанные волосы, и порванную на спине пижаму, и разрисованный гипс на левой руке. Она хмурится и неловко отводит руку в сторону.

— Упала, — привычно врёт она. Мальчик качает головой, и она сразу вспыхивает ненавистным румянцем. Жар заливает ей щёки и шею — никто не умеет так краснеть, как рыжие. Но она лишь выше вздёргивает подбородок.

— Ладно, — наконец соглашается мальчик, но весь его вид говорит о том, что он ей не поверил. — А зачем ты здесь?

Девочка раздумывает. Сказать правду? Соврать? Она рассматривает бледное красивое лицо и рыжие волосы и решает признаться.

— Бегу отсюда, — сообщает она, выглядывая в коридор. Свернуть в открытую палату она успела в последний момент: нянечка уселась в незаметном у стены кресле с прекрасным обзором на лестницу. Пойдешь мимо — заметит, закричит. Девочка с удовольствием разглядела на шее и щеке у нянечки длинные царапины от ногтей.

— Ух ты! — восхищается рыжий. — Вот это здорово! Я бы и сам отсюда сбежал.

— Ну так беги, — предлагает девочка, не отрывая от нянечки взгляда, — кто мешает?

Бледный мальчик грустно улыбается.

— Мне нельзя вставать, — говорит он, но голос у него совсем не печальный. — Я скоро умру.

Она отвлекается от изучения коридора, оборачивается к нему полностью. Осматривает его всего, с укрытых простынёй пяток до весёлого вихра на медной макушке, осматривает тяжёлым, недетским взглядом и чувствует, как внутри тихо гудит злой, жадный комок.

— Точно, — отвечает наконец она, тихо, будто собственным мыслям. — Я и не заметила сначала.

Он всё улыбается – тихий и светлокожий, красивый, как ангел.

— Мало кто замечает. По-настоящему замечает, я имею в виду. Когда рядом нет всяких гудящих приборов и капельниц.

Она смотрит в пол. Она сама не знает, зачем призналась этому белому мальчишке, хочет уже нагрубить, лишь бы он перестал смотреть на неё этим понимающим взглядом. Но тут из коридора напротив вдруг раздаётся звонкий ребяческий хохот, и она опрометью бросается к двери. Нянечка, сестра Агата (хотя она на самом деле никакая не сестра и не Агата) неодобрительно хмурится, потом тяжело встаёт и идёт в сторону хохота, оставляя проход на лестницу открытым. Девочка тенью выскальзывает из дверного проёма и крадётся вдоль стены, сразу забывая про бледного обитателя палаты.

Тихого пожелания удачи она уже не слышит.

***

Они встречаются ещё раз через неделю.

На этот раз — никаких пряток. Она заходит в его палату и оглядывается по сторонам с уверенным и спокойным видом, как будто по приглашению.

Мальчик улыбается ей с той же кровати, и она кивает ему в ответ, мимоходом отмечая нездоровый, не бледный – серый цвет его лица. Он молчит, глядя на неё, пока она устраивается на краешке соседней кровати.

— Здорово, что ты не сбежала, — говорит он вместо приветствия. — Я всё думал, как ты с гипсом будешь?

Она пожимает плечами.

— Всего делов — добраться до автобусной остановки. А там уже никому дела нет.

— У тебя были деньги?

Девочка мотает головой.

— Не-а. Ты что, зайцем никогда не ездил?

— Не ездил, — помявшись, признаётся он. — Я давно сюда попал. Ещё когда совсем маленький был.

— Ааа... — Какое-то время они сидят в тишине. Девочка болтает ногами в потёртых сандаликах; мальчик поглядывает на неё с любопытством, но первым заговорить не решается.

Наконец, девочка спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Смерть, — отвечает мальчик. Кличка его устраивает, хотя прозвали его так не Старшие, а всего лишь сплетницы-медсёстры. Кто-то вынес кличку на стены, и она моментально к нему приросла. Он не жаловался — могло быть и хуже.

— Ясно, — отвечает она и замолкает. Мальчик ждёт.

— Ну а тебя? — не выдерживает он через минуту неловкого молчания.

Она мотает головой. Она не хочет называть своё прежнее имя, оставшееся в пропитанной густым медным запахом крови квартире.

— У меня нет пока клички, — равнодушно говорит она, и тут же добавляет с затаённой гордостью: – сестра Агата назвала Сатаной. Считается?

— Нет, — смеётся Смерть. — Это же сестра Агата.

Они опять молчат, но молчание уже не такое напряжённое. Смерть задумчиво разглядывает девочку, а та внимательно изучает собственные полосатые носки с дырочкой на большом пальце. Она знает: сейчас произойдёт нечто очень важное.

— Тебе бы тоже подошло быть Смертью, — сообщает ей мальчик, слегка нахмурившись. — Даже, наверное, больше, чем мне. Но так нельзя. Двум Смертям не бывать, понимаешь?

Она не понимает, но всё равно кивает, соглашаясь.

Он смотрит на неё, и она неудержимо краснеет, сама не понимая, отчего.

— Ты будешь Рыжей, — говорит наконец Смерть. — Знаешь, простые клички — самые лучшие.

— Рыжая, — впервые произносит она своё новое имя, перекатывая его на языке. Оно хорошо звучит, и она улыбается. — Мне нравится. Спасибо.

Он улыбается ей в ответ, и она опять чувствует, как внутри у неё скручивается недобрый, голодный узел. Она прижимает руку к животу, безуспешно стараясь затолкать это ощущение поглубже. Ещё не скоро. Не очень скоро, по крайней мере. Может, они успеют что-нибудь придумать.

Смерть уже начинает тревожно хмурить брови. «Он сейчас спросит, не болит ли у меня живот», — с неожиданным ужасом думает она, и резко вскакивает с постели, чтобы его отвлечь. Маневр удаётся, и во взгляде у него уже любопытство, а не настороженность.

— Ну, Смерть, — говорит она преувеличенно-бодрым голосом, который ей отлично удаётся, — как-то у тебя слишком уж чисто!

Он опять улыбается, глядя на неё с восхищением, и ей хочется, чтобы это восхищение не пропадало долго, как можно дольше.

Ей вообще нравится её новый крёстный.

***

Кличка приживается.

Стены разносят её лучше любой газеты, и скоро все знают, что мелкая конопатая девчонка, поселившаяся в Могильнике и наотрез отказавшаяся переезжать в общую комнату, — Рыжая. Её ультиматум, подкрепленный обмороком в исполнении Смерти, выслушали с зубовным скрежетом, но всё же приняли.

О старой жизни — жизни вне Дома — она старается не вспоминать. Здесь, в этом странном месте, где никто никогда не зовёт друг друга по имени, где есть сто законов и тысяча обычаев, она неожиданно чувствует себя на своём месте — впервые за всю жизнь.

Прошлое не отпускает Рыжую просто так: оно прорывается в её мысли и её сны. Иногда она чует тошнотворный кровавый запах. Иногда — видит в кошмарах тусклый красный свет, как будто из-под воды встаёт багровое, злое солнце. Рыжая почти всегда просыпается в слезах, прижимая руки к сердцу и чувствуя, как оно суматошно колотится. После таких снов она обычно залезает на кровать к Смерти, укладывается рядом, почти нос к носу, и засыпает опять, тихо вздрагивая. Сестра Агата, обходя по утрам Могильник, каждый раз при виде этого сжимает губы так, что они превращаются в тоненькую чёрточку.

Смерть успокаивает её как может. Чем сильнее он за неё беспокоится, тем чаще из него лезут дурацкие шутки и тем активнее он жестикулирует. Сначала Рыжую это нервирует, потом смешит. Но её смех всё чаще обрывается: узел в животе не только не рассасывается, но стягивается всё крепче и крепче, и в присутствии Смерти изредка начинает пахнуть кровью и немного — сиренью. Он, кажется, этого не замечает, но они оба знают: осталось совсем немного.

Рыжая отчаянно боится, что не успеет ему помочь.

Она успевает.

Запах согретых в пальцах медных монет преследует её потом всю оставшуюся жизнь.

***

Иногда она думает, что где-то в самом сердце Дома спрятан магнит. Не для железа; для сердец. И что он притянул её к себе, как и многих других, посчитав её…правильной? Подходящей? Может ведь и такое быть. Только вот хитрая штука: с Домом ничего и никогда нельзя сказать наверняка. Но чем дольше она живёт здесь, пропитываясь легендами Дома и его обычаями, законами и суевериями, тем больше она уверена: здесь нет совсем никого случайного.

Может быть, здесь и нет больше таких, как она. Может, кто-то и вовсе не верит ни во что, кроме того, что видит своими глазами. Может, их собственная вера пуста и бесполезна, как брошенная в лесу улиточная раковинка.

Может… Может… Может…

Чаячьи крики над выстуженным побережьем, вот что такое все эти «может». Всего лишь слова.

Есть только Дом, она, и правильные люди в правильном месте, которые принимают её такой, какая она есть — рыжей, в веснушках с головы до пят, и, может быть, даже без души.

Рыжая считает, это очень важно.


Вместо интермедии

Из-за ветра она не слышит шагов, но когда за спиной у неё внезапно раздаётся нежный, чистый звон, она уже знает свою гостью.

— Здравствуй, Русалка, — тихо говорит Рыжая и только после этого поворачивается.

Так и есть: Русалка стоит за ней и, как обычно, легко улыбается. Человек, у которого всегда всё хорошо. Иногда это злит Рыжую; иногда она думает, что это единственно верный способ жить.

— Почему ты ушла? — спрашивает Русалка, наклонив голову набок. Ветер играет с колокольчиками в длинных прядях. — У нас прямо за стенкой устроился Валет с гитарой. Он здорово играет, очень приятно слушать.

— Тогда почему же ты не там, не слушаешь этого Валета? — беззлобно огрызается Рыжая.

Она смотрит на их следы. Собственный след Рыжей, цепочка отпечатков на сыром песке, заканчивается под её босыми пятками и начинается у сетчатого забора. Первый след Русалки – в трёх шагах от коряги, на которой Рыжая сидит.

Вопрос Русалку ничуть не смущает.

— Я хотела, чтобы и ты послушала, — объясняет она. — Тебе когда-то нравились песни под гитару.

На это Рыжей сказать нечего. Она поворачивается к морю, закрывает глаза и чувствует, как Русалка тихонечко присаживается рядом, словно боится, что Рыжая её прогонит. Ветер вокруг них тут же успокаивается, и остаётся лишь лёгкий бриз, который шевелит изредка русалкины колокольчики.

Сама Русалка молчит, закутавшись в волосы. Но у неё даже молчание выходит уютным и дружеским, и у Рыжей совсем нет сил сердиться на то, что она пришла незваной и нарушила её одиночество.

Рыжая сама не всегда понимает, как относится к Русалке. Иногда она её раздражает, иногда кажется ей ребёнком, иногда — подругой.

Иногда с ней хочется поделиться секретом, который она носит с собой уже очень давно: слишком уж большой этот секрет, слишком тяжёлый для одной.

И она не выдерживает.

— Я люблю запах моря, — говорит, наконец, Рыжая, — потому что он стирает все другие запахи.

Русалка смотрит на неё, и Рыжая не в первый раз замечает, что глаза у неё старше, чем положено по возрасту. Хотя кто уж там знает, как взрослеют русалки.

— Какие запахи? — тихо спрашивает Русалка.

Рыжая пожимает плечами.

— Всякие. Сигарет, машинного масла, кофе, крови, — она запинается на какую-то долю секунды, но продолжает: — цветов.

И Русалка не переспрашивает.

2.

Рыжей кажется, что всё вокруг пропахло сиренью.

Раньше она ей нравилась, но сейчас она её ненавидит. Каждый глоток воздуха даётся ей с трудом из-за приторно-сладкого аромата. Он такой мощный, что запах крови, преследующий Смерть теперь уже постоянно, теряется на его фоне совсем, но Рыжую это не радует. Она знает: цветы хуже крови.

За распахнутыми окнами Могильника нет никакой сирени.

Смерть лежит на своей кровати, ещё более бледный, чем обычно, и дышит резко и коротко, всхлипывая от боли и не реагируя на слова. Рыжая садится к нему на кровать и пальцем стирает слезинку, выкатившуюся из уголка его глаза.

Она знает, что Смерть плачет только тогда, когда его боль невыносима, когда её невозможно больше терпеть.

Она знает, что он умирает.

Она наклоняется к нему и тихо шепчет на ухо: «Потерпи ещё немного. Потерпи сегодня до ночи, пожалуйста», — и внимательно вглядывается в его лицо, ожидая ответа.

Смерть сжимает ресницы чуть сильнее, зажмуривается чуть крепче — и кивает, так мелко, что едва отрывает затылок от подушки, и само движение больше напоминает судорогу. Рыжая нежно гладит его по голове.

Медсёстры и воспитатели, заглядывающие в палату, злят её до невозможности. Они останавливаются в дверном проёме, с тоской смотрят на Смерть, от боли стиснувшего зубы в нечеловеческий оскал, кидают взгляд на застывшую рядом Рыжую — и уходят со скорбным лицом, качая головой.

Они не могут ему помочь, никто не может. Указанная в медицинской карте аллергия на большинство видов обезболивающего связывает медсёстрам руки похлеще верёвки; те немногие, что остаются, не приносят никакого облегчения.

Как уже выяснила Рыжая, никто в Доме не может им помочь.

Она долго ищет людей, способных облегчить чужую боль. Спрашивает среди Младших, робко подходит к Старшим. Ей ужасно страшно, но ещё страшнее, что Смерть так и будет мучиться. Над ней смеются, на неё показывают пальцем, её отталкивают, суетясь и пакуя чемоданы — но её это не задевает, и она не оставляет расспросов. И, в конце концов, её отводят к Ведьме.

Ведьма, самая красивая девушка из Старших, крёстная Кузнечика и человек Мавра, в ответ на её просьбу грустно улыбается.

— Ну, веди, — со вздохом говорит она и позволяет Рыжей проводить её в заваленную хламом палату Могильника.

Смерть, как обычно, лежит на кровати, но глаза у него крепко закрыты, а дыхание неровное и частое. На красивом лице цветёт лихорадочный, нездоровый румянец.

Ведьма подходит ближе. Услышав незнакомые шаги, Смерть открывает глаза.

— Здравствуй, — с грустной улыбкой говорит ему Ведьма.

— Здра…— хрипит Смерть и заходится кашлем. Он кашляет пять минут, не меньше; Ведьма терпеливо ждёт, аккуратно сев на краешек кровати. Рыжая стоит рядом и гладит его по плечу.

Ведьма поднимает тонкую руку, увешанную браслетами чуть не до локтя, и кладёт её Смерти на грудь. Кашель останавливается моментально, но ещё минуту Смерть, как рыба, хватает ртом воздух и пытается отдышаться.

— Всё хорошо, — печально говорит ему Ведьма, — всё хорошо.

Она хмурится, сдвигает ладонь на груди у Смерти чуть выше.

— Я скоро умру, — шепчет Смерть.

— Нет, — быстро отвечает Рыжая, — это неправда. Ведьма тебя вылечит. Она может.

Ведьма закрывает глаза. Рыжей кажется, что они покраснели. Разве Ведьма умет плакать? Холодный ужас, который слегка отступил, когда Смерть перестал кашлять, опять возвращается к ней, ещё жутче, чем прежде.

— Я не могу тебя вылечить, — мягко говорит Ведьма. Плечи у неё поникшие, грустные. — Прости меня, мальчик, но я ничего не могу для тебя сделать.

— Скажи, кто сможет, — голос у Рыжей опасно дрожит. Она чувствует, что оказалась на грани дурацкой, детской истерики, что готова разрыдаться в любой момент.

Ведьма лишь качает головой.

— Никто не может отвести от человека смерть, — тихо говорит она, опустив глаза.

Рыжая сжимает кулаки.

— Тогда уходи, — говорит она и не думает в этот момент, что разговаривает со Старшей, с самой Ведьмой — перед ней всего лишь очередной беспомощный человек.

Но Ведьма совсем на неё не злится.

Она сжимает руку на груди у Смерти, упираясь ногтями ему в грудь, и отпускает, распрямляя пальцы.

— Тебе будет немного легче, — говорит она, поднимаясь, — но это ненадолго. Прощай, мальчик.

И выходит из палаты, не обернувшись.

Ведьма не соврала: ему действительно становится легче на пару дней, и нянечки слегка расслабляются и снова начинают улыбаться, заходя в его палату. Но потом он снова начинает кашлять и задыхаться, возвращается нездоровый румянец и холодный пот.

А затем ему делается гораздо хуже, чем тогда.

Рыжей хочется запрокинуть голову и завыть на круглый плафон светильника, как на луну.

Она держится.

Она знает: уже сегодня.

Из коридора, обычно тихого, слышен шум: Старшие, обычно обходящие Могильник десятой дорогой, заходят даже сюда. Она слышит через стенку, как кто-то из людей Черепа убеждает нянечек и медсестёр сегодня не выходить из лазарета.

Выпуск — завтра утром, и у всех Старших в крови кипит злое предвкушение.

Как и у Рыжей.

***
Их навещают все воспитатели и кое-то из друзей. Утром Волк молча присаживается на соседнюю кровать, пока тихо всхлипывающий Кузнечик мнётся рядом, переступая с ноги на ногу. Обычно Смерть встречает их улыбкой и засыпает вопросами о Чумных Дохляках, стаях и новостях из-за пределов Могильника. Но этим утром он уже ничего не говорит и не открывает глаз, и они уходят.

Вечером их, наконец, оставляют в покое.

Потом всё происходящее покажется ей сном. Она будет уверена, что всё привиделось ей в каком-то ужасно натуралистичном кошмаре, который почему-то врезался в память на всю жизнь.

Запах сирени одуряет, оглушает, ей кажется, что других ароматов уже просто не существует. Смерть задыхается, лёжа на пропитанной потом простыне. Каждый вдох для него — как ножи, воткнутые в грудь. Ему больно, ему так больно, что он уже не может думать ни о чём, кроме смерти.

А Рыжей отчего-то легко, как никогда.

Она больше не чувствует своего тела, будто сама стала этим сиреневым растворённым в воздухе запахом. Она не чувствует ни ставшего постоянным злого комка в животе, ни печали, ни радости, ни сожаления — не чувствует ничего человеческого.

Она лежит на соседней кровати, закрыв глаза, и ей кажется, что она засыпает. Она ступает на странную грань между сном и явью, тонкую в Доме, как нигде больше. Она видит и слышит всё вокруг себя, она будто всем существом чувствует, как затихает дыхание Смерти, как замедляется его пульс.

Где-то в комнате воспитателей старинные часы с кукушкой отбивают полночь. Единственные, пожалуй, сохранившиеся в Доме, до которых пока не добрался звереющий в присутствии циферблатов и маятников вредный колясник Вонючка.

Ей кажется, что ей снится странный и диковинный сон.

Она поднимается, наконец, со своей постели и встает у края чужой, прислушиваясь к замирающему сердцебиению Смерти. Оно будто отдаётся у неё в теле, оно гремит у неё в ушах, как набат. Затем она отворачивается, равнодушно смотрит на собственное тело, неуклюжее и бесполезное среди смятых простыней — и возвращается взглядом к Смерти.

Время замедляется.

Секунды растягиваются в недели, минуты – в годы. Между ударами его сердца проходят месяцы, и их до краёв заливает сладкий сиреневый запах, в котором тонет вся комната.

Дешёвый линолеум пола рвётся, расползается на клочки, и из-под него прорастают полынь и горицвет – так часто, густо, что комната, кажется, превращается в луг. Стены крошатся, и по ним ползёт розовый дикий вьюнок. Стёкла с негромким звоном выпадают из окон, и их завешивает плющ.

Рыжая выходит из комнаты, и в её следах прорастает осока и тёмный, лесной мох.

Она идёт по застывшему миру, не глядя по сторонам, плывёт в облаке приторного цветочного аромата. Могильник за её спиной разрастается, как огромный сад с полевыми цветами, но ей не хочется оглядываться. Лестница, по которой она спускается, ржавеет и осыпается за её спиной, и лестничную площадку крошит своими корнями огромный дуб.

Сладкий запах сирени следует за ней неотступно.

Коридор второго этажа полон замершими людьми. Их ноги оплетены тонкими, ползучими лианами, на которых распускаются нежные, как морская пена, голубые цветы. В руке одного из Старших — она больше не помнит о них ничего, кроме имени, одного на всех — зажат нож. Он так весело блестит под тусклыми, опутанными сорной травой лампами, что Рыжая безошибочно определяет: именно его лезвие прольёт кровь.

Она проходит между людьми, замершими, оскалившимися, испуганными, злыми, готовыми убивать — маленькая рыжая девчонка посреди поля боя. Она касается туманным хвостом одного, другого, третьего — и находит.

Он немолод, но у него впереди ещё немало лет. А главное — от него так сладко пахнет полевыми розами, которые распускаются у него под ногами. Рыжая протягивает руку и касается его груди — пусть нож окажется именно здесь, там же, где у Смерти живёт болезнь — и растворяется в воздухе, оставляя в грязном коридоре нежный цветочный запах. Мир медленно оживает, будто фильм, поставленный на паузу, начинают крутить со всё увеличивающейся скоростью, и нож идёт к намеченной цели плавно и гладко, и его путь уже нельзя изменить.

Там, далеко, в зарастающем ковылём цветнике, Смерть кричит истошно и яростно, захлёбываясь воздухом и срывая голос. Здесь — беззвучно падает на паркет человек, и кровь заливает пол. Кажется, что её слишком много, чтобы умещаться в венах одного-единственного убитого, и её запах, благословенный и проклятый, наконец вытесняет без остатка слабый запах сирени.

***

Рыжая просыпается утром в своей кровати.
У неё невероятно болит всё тело, как будто она попала под огромный отбойный молот, но она поворачивает голову и видит, что на соседней постели мирно спит Смерть, которому совсем скоро нужно будет подобрать другую кличку.

В палате не пахнет ничем, кроме карболки.

И Рыжая улыбается.

***

Кто их свёл вместе? Кто решил, какой дар кому достанется?

Раньше Рыжая задавала себе так много вопросов: почему она не видит тайных троп, не ходит по снам, не говорит со зверями? Кто решил за неё, что на всю оставшуюся жизнь она будет проклята, как падальщик, вечно чувствовать сладкий и медный запах чужой смерти? Кто так распорядился её судьбой без её ведома?

Кто вверил ей в руки единственное средство спасти друга?

Рыжая не знает даже, кому задать эти вопросы, чтобы получить ответ. Но она точно знает, кого нужно благодарить.

И душа ей для этого не очень-то и нужна.



Вместо интермедии

Русалка не задаёт ей никаких вопросов, и они молча слушают чаячий плач над грозовым морем. Но что-то в этом молчании есть такое, что заставляет Рыжую продолжить, хоть она и знает, что покажется Русалке сумасшедшей.

— Я не знаю, почему смерть всегда пахнет цветами, — наконец, произносит Рыжая. Голос у неё такой тихий, что ветер, бушующий вокруг них, должен заглушить слова, но Русалка её слышит.

— Все мы цветы в полях Господних, — улыбаясь краешком губ, задумчиво говорит Русалка, теребя прядку с колокольчиком, и Рыжая вздрагивает и ёжится.

— А если мы цветы, может, кто-то нас срывает, — продолжает Русалка, не глядя на Рыжую.

— Н-не ожидала, — дрогнувшим голосом признаётся Рыжая.

Русалка добродушно улыбается.

— Не тревожься, — говорит она, и кладёт неожиданно тёплую ладонь Рыжей на плечо. — Я никому не скажу.

Рыжая неуверенно кивает, нахмурившись. Она ещё не решила, стоит ли ей нервничать из-за того, что её секрет кто-то знает. В конце концов, это же Русалка. Кому доверять, если не ей?

Чужая рука греет ей плечо.

— Может, всё-таки хочешь послушать Валета? – неожиданно спрашивает Русалка.

Рыжая мотает головой.

— Нет, я… я ещё посижу здесь. Ты иди, если хочешь.

Русалка кивает и встаёт с коряги. Бубенчики у неё в волосах весело звякают. Ветер тут же налетает на Рыжую с утроенной силой, швыряет волосы ей в лицо, а когда она, наконец, убирает их за спину, Русалки рядом уже нет.

Берег пуст, чист и холоден.

Рыжей кажется, что лучшего места нет.

3.

Смерть ей улыбается, и она думает, что у него самая красивая улыбка из всех, кого она когда-либо видела.

Она вскакивает с кровати, подлетает к нему и обнимает крепко-крепко, наконец-то не опасаясь сжать его чересчур сильно. Он смеётся, отфыркиваясь от её волос.

— Ты жив, ты жив, ты жив, ты жив, — безостановочно шепчет Рыжая, прижимая его к себе. Потом отстраняется на секунду, серьёзно глядит ему в глаза и звонко чмокает в нос.

Смерть вопит от возмущения, а она валится рядом с ним на кровать и начинает хохотать, пока он не пытается отомстить за поцелуй и не начинает её щекотать. Щекотка перерастает в побоище подушками, потом — в гонки по палате с прыжками через препятствия.

Потом они оба падают на не особенно чистый пол и пытаются отдышаться. Рыжая смотрит, как свободно и легко дышит Смерть, и ей от этого хочется петь.

— Я не знаю, как это получилось, — сдавленно говорит Смерть, — но я, кажется, вообще не болен. Ни капельки.

— За-ме-ча-тель-но! — по слогам кричит Рыжая. В обычное время в палату уже сбежались бы все медсёстры, но пока к ним никто не спешит.

Смерть лежит на спине и дышит глубоко и часто, должно быть, впервые в жизни втягивая воздух в полную силу.

— Как же здорово, когда ничего не болит, — ошеломлённо шепчет он.

— Прямо совсем ничего? — на всякий случай уточняет Рыжая.

Смерть морщится, кривит нос.

— Синяк на коленке болит, — признаётся он. — А так, вроде, больше ничего.

— Ну и хорошо.

Они лежат рядом и смотрят в потолок.

— Рыжая?

— Да?

— Я, знаешь, всё думал: куда ты собиралась бежать, когда мы познакомились?

Рыжая смеётся.

— Долго же думал! Тогда у меня была в Наружности какая-то родственница. Не то двоюродная тётушка, не то троюродная бабушка. Хотела до неё добраться.

— Не добралась?

— Не добралась.

Они опять замолкают.

— Я рад, — неожиданно говорит Смерть.

Рыжая фыркает.

— Я сама рада!

За ними неожиданно скрипит позабытая дверь.

— Ох ты ж! — в последнюю секунду сдержав ругательство, кричит сестра Агата, роняя поднос. — Ты чего это на полу разлёгся? Ты его, что ли, сюда уложила? — грозно вопрошает она Рыжую.

Рыжая показывает ей язык и вставать не спешит.

Смерть вскакивает с пола, картинно раскидывая руки и улыбаясь, как идиот. Рыжая опять хохочет, перекатываясь по полу, пока сестра Агата кудахчет над бывшим неизлечимо больным «несчастным мальчиком».

— Врача бы сюда, да кого-нибудь из городских, — ворчит она, пытаясь одновременно пощупать у Смерти температуру и собрать с пола осколки, утопленные в каше. — Хорошо-то оно, конечно, хорошо, но там ещё и из воспитателей убили человека, прости Господи…

— Убили? Кого убили? — напрягается Смерть. Рыжая молча следит за ними с пола.

Но сестра Агата больше ничего не говорит, поднимает одной рукой поднос с осколками и уходит, хлопнув дверью.

Смерть встревожено смотрит на Рыжую, та пожимает плечами.

— Выпуск, — говорит она, и слово повисает в тишине.

Добавить к этому совершенно нечего.

***

Их собственный Выпуск, собственное прощание с Домом случится ещё нескоро — до него больше года, и Рыжая удивляется, когда Смерть поднимает эту тему.

Для всего остального Дома он уже давно Рыжий, клоун и шутник, а для Рыжей он так и остался Смертью — бледным мальчиком, с которым она познакомилась в свой первый день в Доме. Наверное, думает она, так остаются в памяти младшие братья — неважно, что они переросли тебя уже на голову.

— Я не понимаю, — расстроено говорит она. — Зачем?

— Так надо, — негромко отвечает Рыжий. Во дворе Дома никого нет, но он всё равно оглядывается по сторонам.

— Я не хочу, — шепчет она.

— Тогда уйду я, — просто говорит Рыжий. — Помнишь, я сказал тебе — двум смертям не бывать? Одной вполне достаточно — хоть для этого мира, хоть для Изнанки.

— Неправда. Неправда, неправда, неправда…

Но она знает, не разумом — сердцем: он прав.

Она поворачивается к нему и обнимает. На секунду Рыжий застывает — он уже здорово успел отвыкнуть от нежности названой сестры — но через секунду возвращает объятия, притягивая её к себе.

— Неправда, — шепчет Рыжая. — Двум Смертям бывать, бывать, бывать…

Они стоят во дворе, обнявшись, и Рыжая плачет, как плакала только в детстве.

Дом следит за равновесием.

Разойтись на разные стороны мира и никогда не увидеться вновь — не такая уж высокая цена за жизнь друга, и Рыжая знает, что её заплатит.

***

Море шумит, и до Рыжей иногда долетают солёные холодные брызги.

«Наверное», — думает она, — «мне всегда будет напоминать о нём запах сирени».

До расставания ещё год, и она гонит от себя эти мысли, но всё равно надеется, что найдёт на Изнанке такое место, где её много.

Рыжая больше не хочет думать ни о чём.

Она поднимается на ноги и неторопливо идёт обратно.

К Дому.