Ворон

рассказангст, эротика / 16+ слеш
Сергей Разумовский
12 окт. 2015 г.
12 окт. 2015 г.
1
2017
1
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
 
Тук-тук.
Кто там?
Это я, Сереженька, впусти меня.
По позвоночнику пробегает холодок ужаса, цепляясь за кожу маленькими липкими крысиными лапками, прячется где-то в волосах, но мерзостное ощущение остается.
Что-то не так.
За эти дни он научился полагаться на звериное чутье, живущее где-то внутри него и пожирающее его изнутри. Наверное, однажды его самого не останется, он <i>кончится</i>, вымрет, как динозавры, исчезнет, и ни следа не останется.
Он открывает глаза, поднимает тяжелые веки, и сначала ему кажется, что он ослеп. Кругом так черно, как будто глаза все еще закрыты. Но потом вспоминает, что сейчас ночь и то, что вокруг темно, — это нормально. Так и должно быть.
Он поднимается с дивана, рывком, выкидывая себя из-под нагретого одеяла. Перед глазами плывет, и все тело отзывается ноющей болью, как будто по нему по меньшей мере каток проехался.
Он потягивается, морщась, и зарывается пальцами в волосы, немытые, спутанные, завязанные неаккуратным хвостом. Прихрамывая, идет на кухню, где стоит давно остывший растворимый кофе — то еще дерьмо, но, пожалуй, лучше, чем ничего — и волшебная баночка с таблетками.
Ему до безумия хочется включить свет, но он боится, потому что тогда то, что ждет его за воротами его маленькой надежной крепости, его увидит. Может, и в темноте тоже (может, оно уже даже здесь, рядом), он не уверен, но при свете лампочки — это уж точно. Нужно дать себе хотя бы этот крошечный шанс.
Дрожащими пальцами отвинчивает крышку, высыпает на ладонь белые пластинки и глотает, запивая черно-бурой жижей из ледяной кружки. На секунду ему кажется, что его сейчас вывернет, но это проходит.
Он делает глубокий вдох, но дыхание срывается, и из горла вырываются хриплые полувсхлипы-полустоны. Абсолютно случайно, честное слово. Очень тихо, но его аж передергивает от того, как оглушительно громко.
Он пытается успокоиться и подходит к окну, прижимается лбом к прохладному стеклу, прикрывает глаза, но успевает увидеть сквозь полусомкнутые ресницы силуэт на тротуаре, в луже света от фонаря.
Распахивает глаза. Задерживает дыхание. Взгляд застывает на этом силуэте.
Боже.
Оно стоит там, внизу, и ухмыляется.
Сережа может разглядеть острые, тонкие, как у пираньи, зубищи. С них стекает по подбородку яд, кислота, концентрированная агония в жидком агрегатном состоянии.
Оно специально показывает ему свои клыки, ехидно скалясь — смотри, мол, дорогуша, когда-нибудь они окажутся в твоей шее.
На кухне темно, а снаружи — облачко электрического света, значит, оно никак не может его увидеть.
Но Сережа готов поклясться, что оно глядит прямо на него. Глаза в глаза. Оно не просто знает, что он там и что он смотрит. Оно видит его самого.
И Сереже становится страшно. Так дико неконтролируемо страшно, как когда-то в детстве, когда ты слаб, одинок, брошен, когда у тебя коленки дрожат от ужаса и ноги подкашиваются, когда ты кричишь и просишь, но никто не приходит.
Никто не придет.
Слышишь, Сережа?
Никто.
Никто не поможет, милый, так что давай, открой мне.
Внутри что-то обрывается, как будто огромная черная дыра разевает пасть.
Господи.
Хочется разреветься, как в пять лет, выбежать из кухни и спрятаться под одеялом.
Не поможет.
Ты же знаешь.
Поэтому будь умницей, открой.
Капелька пота скатывается по спине, по коже пробегает волна мурашек. Сережа закусывает нижнюю губу. В этом месте она уже опухла, вздулась, покрылась мягкой коркой, но снова отдает кровью и болью отзывается на укус.
Он отлипает от окна, пятится вглубь кухни, спотыкается о стул —
и падает на бок, головой — прямо о ножку стола, рассекая бровь.
Теплое и красное бежит по лицу и по шее.
И снова будто глаза выжгли.
Он приходит в себя на диване, под почти упавшим на пол пледом, озябшим и изломанным. Башка раскалывается, в ушах звенит, хочется хлебнуть яду и сдохнуть наконец-то в адских мучениях.
Вот и сказочке конец, а кто слушал — тому тоже в живых не остаться.
Он тихо, хрипло матерится, приподнимается на локтях и рывком вскакивает с дивана, как в омут с головой, чтобы не было соблазна передумать и остаться постепенно превращаться в мумию на старом скрипучем диване.
Идет на кухню, еле переставляя ноги, зевает, трет красные глаза.
Запивает таблетки.
Взгляд падает на окно, и он, перебарывая страх, делает шаг к нему.
И еще шаг.
И третий.
Смотрит вниз.





















Никого.
Облегченно выдыхает, мотает головой и идет обратно — уже легче, свободнее, тише, шаги едва-едва слышны, словно он и не касается пола вовсе.
Тихий шорох заставляет его дернуться.
Он замирает, сжимается весь — и прислушивается.
Неужели оно?..
Будто бы скрежет ключа в замочной скважине.
Надо проверить.
Может, показалось?
Страшно.
Боишься.
Надо.
А вдруг?..
Он подходит к двери, чуть встает на цыпочки, отодвигает пальцем металлическую пластинку, прикрывающую глазок.
Прижимается к двери
и тут же отпрыгивает назад.
В ушах стучит сердце.
С деревянной поверхности на него пялится глаз.
Ярко-желтый, как будто кислотой налившийся, блестящий, с золотым отливом и круглым черным зрачком.
Прижат к глазку с той стороны.
Двигается, следя за его движениями.
Ну же, Сереженька, пусти меня.
Я когда-нибудь делал тебе больно?
Нет?
Я же не человек, я не причиню вреда.
Открой мне, мальчик.
Верь мне.
Оставишь меня здесь, на холоде, у двери?
Оставлю.
Уходи.
Не трогай.
Пожалуйста...
Сережа разворачивается и бежит обратно в комнату, бухается на кровать, закрывается одеялом, обнимает руками голову и чуть покачивается, баюкая сам себя, как брошенный младенец.
Жмурится и не открывает глаз, что бы ни шептал в ухо ласковый вкрадчивый голос.
Он разлепляет веки — темно. ночь. тишина.
Никого.
Кухня. Таблетки. Окно. Издалека, не подходя к нему близко.
Никого.
Дверь. Глазок. На расстоянии вытянутой руки, закусывая губу.
Никого.
Он ругается, тихо посмеивается про себя, решает, что надо вылезти из своей башни с драконом и пойти на работу. Завтра, обязательно, если она у него еще есть.
Ковыляет в ванную, чтобы окунуть под холодную воду беспощадно ноющую голову.
Замирает у зеркала — страшен, просто чудовищен, что же ты с собой сделал?..
Они никогда не любили нерях, помнишь? Никто их не любит, так они говорили. Что это за кровь опять у тебя на майке, так спрашивали. Марш в комнату и подумай о своем поведении, приказывали.
Но их ведь больше нет, да?
Только ты и я.
И оно.
Нет, его нет.
Ты же сам видишь.
А что же это тогда за кровь майке?..
Он моргает, и отражение моргает вместе с ним, но появляется уже другим — маленьким, худеньким и лохматым, как воробушек.
Он смотрит во все глаза на себя самого.
Семилетнего еще.
Семилетний Сережа любит птичек. Всяких птичек, но ворон особенно, потому что другие их не любят. Вороны отбирают у других хлебные крошки. Они сильные и могут защитить себя. Это достойно восхищения. В них кидают камнями остальные мальчишки. Они больше и заметнее на снегу, поэтому и кидаться легче. Оттого у ворон грустные глаза и сами они всегда несчастные. Это достойно жалости.
Сережа подбирает их и гладит по перьям, воображает, что им от этого становится легче, будто он эльф из книжки. А они и впрямь вроде бы немного оживают.
Они едят хлеб у него из рук.
А мальчишки завидуют.
Они бьют его и жалуются воспитателям, отбирая у него их внимание и покой. Как большие птицы еду у маленьких.
Поэтому Сережа хочет научиться у ворон силе и храбрости. В обмен на это он забирает у них грусть и боль своей эльфийской магией. Ведь он уже достаточно большой, чтобы знать, что просто так в этом мире ничего не бывает.
Но он пока ничего не может.
Вот он сидит в углу, майка в грязи и крови и порвана на плече. В волосах пыль, на лице пыль, губа опухла, бровь рассечена, синяки виднеются под майкой и сквозь дырку в джинсах на коленке.
Он не ревет.
Потом появляются лица, взрослые лица, сердитые лица, со сдвинутыми бровями и сжатыми в ниточку губами. Кричат, толкают, тащат куда-то за руку, больно выворачивая кисть.
И вот тогда он начинает плакать.
Молча, размазывая слезы и грязь по щекам свободной рукой, не от боли, унижения или ярости, а от обиды.
Потому что никто не пришел.
Не пожалел.
Не понял.
Иди сюда, маленький. Не плачь, не надо, иди сюда. Давай я тебя пожалею, не бойся, не плачь, только не плачь. Я тут. Я рядом. Я тебя не брошу.
Верь мне.
Мальчик протягивает руки — ладошки стукаются о стекло, проходят сквозь него, как сквозь воду, и тянутся, тянутся...
Падает на грудь, теплый, вздрагивающий, лохматый, как птенчик.
Иди сюда.
И тут же шепотом в ухо: спасибо, Сережа.
Шелестом, шипением, нежным и приторным.
Спасибо тебе, мальчик.
Маленький глупый мальчик.
Когтями зарывается в волосы, дергает, мажет губами по шее, к ключицам, облизывает так, как будто собирается сожрать. Кожу пощипывает и жжет, но пока не больно, а неприятно, хотя слюна явно ядовитая. Покусывает и слизывает пот и кровь, еще и фырчит, как довольная собака.
Прижимается пернатым телом. Перья угольно-черные, шелковистые, как и волосы, а волосы рыжие, огненные, и мягкие, как перья. Будто пламенем опаленные. И не поймешь, где заканчивается одно и начинается другое.
Шарит когтистыми лапами по груди под майкой. Лапает так жадно, как будто лет сто ждал шанса сцапать Сережу. Когтями водит по хребту, оставляя красные полосы, как будто хочет вспороть кожу и вытащить позвоночник.
От прикосновений становится жарко. Сережу поднимают, вжимают в себя, обхватывают крыльями, чтобы не дергался, и тащат в комнату — вроде и аккуратно, как невесту, и грубо, без спроса, как какую-то вещь.
Сережа непроизвольно тыкается носом в перья и чувствует, как от них пахнет гарью и огнем. Где оно нашло огонь ночью в заснеженном Питере, если только не в Аду?
Оно бросает его на диван и переворачивает на живот, шуршит за его спиной, стаскивает с него майку через голову, вгрызается в косточку на шее, на загривке, дышит рвано, упиваясь каждым вдохом, запахом сережиной кожи. Тянет с него джинсы с трусами, оцарапывая кожу на бедрах — пальцы у него неловкие, птичьи, оттого и неосторожные.
Сначала терпеть можно: ему стыдно за себя и мерзко в целом, но это Сережа преодолевает. Он просто отключает себя от происходящего, выдергивает какой-то нужный проводок из мозга и как будто перестает обитать в том избитом, почти бракованном теле, которое сейчас валяется на диване, уткнувшись лицом в подушку. А потом оно начинает пихать ему в задницу пальцы, и становится просто адово больно, потому что изогнутые острые когти до крови раздирают кожу.
Он матерится одними губами, цепляясь за простыню, и вытирает выступившие на глазах слезы о подушку. Он просит только о том, чтобы поскорее сдохнуть. Прямо сейчас, не через секунду, не через две, а вот в этот самый чертов момент вырубиться и больше не просыпаться. Да что там, он согласен даже на мучительную долгую смерть, хоть на дыбу, хоть в железную деву, хоть еще куда, — на что угодно, потому что на свете нет и не может быть ничего хуже <i>этого</i>. Он почти отключается, — то ли от боли, то ли еще от какой-нибудь херни — пока его трахают.
Потом он долго лежит, свернувшись клубком на скомканной простыне. Тихо плачет, потому что нервы не выдерживают. Ему совсем не хочется, но слезы сами текут по щекам — от обиды на то, что никто не пришел.
Совершенно детской обиды, чтоб ты знал.
Придурок.
Ты псих, Серега.
Пошел нахрен.
Он не слышит, как оно уходит. Чутье не засекает ни звука, ни запаха, ни движения — ничего, что говорило бы о том, что оно ушло. Но когда он приоткрывает глаза, его уже нет.
Он успокаивается и засыпает.

А утром просыпается и внезапно понимает, что ничего этого не было. Ничего не болит, кроме головы, нога немного затекла от долгого лежания — и все. Только от одежды пахнет пеплом.
Но ведь это сигареты, да?
Да-да, конечно.
И он приводит себя в порядок, и идет на работу, и садится ужинать, усталый и счастливый.
Жрет недоваренные макароны, и все абсолютно охуенно в его жизни.
А дальше он открывает глаза и думает сначала, что ослеп. Но потом понимает, что все еще ночь.
Написать отзыв