Если можешь, прости

мидидрама, романтика (романс) / 16+ слеш
17 февр. 2016 г.
17 февр. 2016 г.
5
8995
1
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
Эта страсть накрыла меня с головой внезапно. Налетела, как ураган, как цунами. Подобно бандиту в темном переулке, подкараулила и единым ударом свалила с ног. Я смотрел на Эдуарда, вперив в него потрясенный взгляд, и каждой клеточкой вибрирующего тела чувствовал, как какая-то темная сила берет меня в плен и тащит за собой.

Эдуард. Он появился внезапно. Как солнечный луч, пронзающий тьму, как раскат грома. Просто открыл дверь и твердым шагом вошел в аудиторию. Бог знает, что заставило его перевестись в наш универ посреди семестра — я тогда забыл его об этом спросить — но он пришел. Обвел взглядом комнату, высматривая свободное место. Наши взгляды пересеклись, он улыбнулся мне, прищурившись немного насмешливо, и больше я уже не мог думать ни о ком другом, забыв обо всем на свете. Я уже был убежден, что красивее его никого не встречал.

Он и правда был хорош. Длинные, рваные на концах и немного загнутые внутрь каштановые пряди обрамляли лицо, черты которого, несмотря на мягкость, не теряли мужественности. Обманчиво хрупкая фигура скрывала крепкую мускулатуру. Во всем облике его, в удлиненном разрезе теплых золотисто-карих глаз было что-то неуловимо восточное. «Дед был китайцем», — смеялся Эдик. Как обстояли дела на самом деле, не знал никто. По сравнению с ним, сам я обладал внешностью довольно заурядной: правильные черты лица — единственное мое достоинство, темно-русые волосы, подстриженные по форме, которую мама, смеясь, называла «под горшок», давно просившие ножниц, серые глаза, обрамленные густыми ресницами, и полноватые губы, которых я всегда стеснялся. Мне казалось, что такие губы больше подошли бы девушке, а не парню, но избавиться от них я, само собой, никак не мог. В общем, взгляду постороннему, я считал, решительно не за что было в облике моем зацепиться, и я искренне недоумевал, почему Эдуард обратил на меня внимание.

А в том, что интерес мой взаимен, я не мог сомневаться. Эдуард прошел на свободное место и сел неподалеку от меня, немного впереди, и я мог, к несказанной своей радости, безнаказанно его рассматривать. Я не слышал того, что говорил лектор, хотя до его появления слушал со всем возможным вниманием. Я смотрел, как солнечные лучи, отражаясь в его гладких волосах, делают их слегка рыжеватыми, и в груди моей росло какое-то чувство. Теплое, сладкое, как пенка от молока, которую я очень любил, и какое-то всеобъемлющее, заполняющее собой все клеточки моего тела, проникающее в каждую щель и вытесняющее все мои прежние мысли и чувства. Отодвигающее их на десятый, на сотый план. Ничему иному в моей душе просто не оставалось места. Эдуард вдруг резко обернулся, безошибочно выхватив меня среди студентов, и от взгляда его, тяжелого и пристального, меня словно молния прошила. Меня сперва бросило в жар, затем в холод. Пальцы мелко задрожали, и весь я оказался вдруг каким-то уничтоженным и разбитым. Губы мои приоткрылись. Я хватал ртом воздух и молил всех богов, чтобы лекция эта поскорее закончилась, потому что испытывал мучительную, непреодолимую потребность подойти к Эдуарду и заговорить с ним.

И до меня далеко не сразу долетел едва слышный, какой-то робкий зов.

— Сергей, — шептал совсем рядом кто-то.

С огромным трудом сосредоточившись, я повернул голову. И тут же меня окатила жаркая волна стыда. Денис. Я совсем о нем забыл. Чистые, как горные озера, голубые глаза смотрели на меня с недоумением и тревогой. Выгоревшие на солнце светлые пряди падали на лицо, делая его невероятно трогательным и беззащитным. Рука Дениса легла на мою ногу, сжав колено, и я с трудом подавил дрожь отвращения.

«Что со мной?» — подумал я с тревогой.

Ведь еще вчера вечером объятия его доставляли мне удовольствие. Я любил его, мне так казалось. Наивная трогательность Дениса, его почти детская доверчивость вызывали во мне неконтролируемые приступы нежности, и мне доставляло искреннюю радость гладить его лицо и плечи, целовать трепещущие ресницы.

И вот теперь эти самые глаза о чем-то спрашивали меня. Но что я мог им ответить? Аудитория была забита народом до отказа. Кто-то писал, кто-то копался в телефоне. Препод что-то чертил на доске, какие-то формулы, значения которых я никак не мог уловить. Но ничто из всего этого не трогало и не волновало меня. Ни буйные краски рано наступившей весны, ни скрип мела, ни шелест страниц. Я смотрел на Эдуарда, видел и воспринимал только его. Я чувствовал, как желание, сладкое и мучительное, поднимается откуда-то из затаенных глубин моего существа. Как оно подступает, грозя выплеснуться и затопить окружающий мир, как накрывает меня с головой.

Я еще видел Дениса каким-то боковым зрением. Я воспринимал его как некое абстрактное, размытое пятно и испытывал от этого мучительный стыд, отчетливо осознавая себя предателем — я знал, как важны были для Дениса наши отношения. Но я ничего, совсем ничего не мог со всем этим поделать. Ни с собственным внезапно наступившим безразличием, ни с одержимостью Эдуардом.

* * *

Отношения наши развивались стремительно. Я жадно ловил каждый знак его внимания, остро чувствуя присутствие в моей жизни Эдуарда и наслаждаясь этой наполненностью. Каждый брошенный им взгляд, исполненный нежности, каждое прикосновение тонких пальцев, каждое касание бедра заставляло мое тело трепетать и петь от восторга. Я улыбался как дурак и лепетал что-то, краешком сознания понимая, как, должно быть, по-идиотски выгляжу, но мне это было безразлично. Видеть его, говорить с ним — вот все, что занимало мои мысли, составляло смысл моего существования.

О Денисе я почти не вспоминал. Мне казалось немыслимым красть время у общения с Эдуардом, чтобы поговорить с ним. Я видел, что Денис несчастен, и осознавал, что долго так не может продолжаться, что я должен поговорить с ним и разорвать отношения, но все тянул и тянул, постоянно откладывая. Я был уверен, что Денис о чем-то догадывается, я видел это по его глазам, и мне было почти стыдно за свое предательство. Но все это было выше моих сил. Да и не хотел я, в общем, ничего делать.

Когда на занятиях физкультурой Эдуард, одетый в обтягивающую футболку, подбрасывал к потолку мяч, я не мог оторвать взгляда от проступающих под кожей мускулов. Я наслаждался его изяществом, его грацией, и то возбуждение, что я в этот миг испытывал, дарило мне одновременно и боль, и счастье.

Я хотел быть с ним. Хотел держать его в объятиях и прижиматься всем телом. Желание, подобно пожару, полыхало в моей крови, пожирая изнутри. Я смотрел на Эдуарда, и взгляд мой затуманивался, губы приоткрывались, а в ответном взоре Эдуарда я читал столь же горячее чувство. И тогда в сердце моем разгоралась надежда.

* * *

Я уже готов был подойти к нему и высказать все, что накопилось у меня на душе. Возможно, не слишком выбирая выражения. Увлечь его куда-нибудь в темный угол — и будь что будет. Как вдруг Эдуард пришел сам.

Последний звонок давно отзвенел. Пары закончились, и в коридорах начала грохотать ведрами уборщица. Ребята, похватав сумки и куртки, умчались по своим делам, а я все сидел и сидел в спортивной раздевалке, уперевшись лбом в колени и слушая звенящую пустоту в душе.

Как вдруг дверь тихонько скрипнула. Я поднял воспаленный взгляд, и на лице моем недоверчиво расцвела улыбка. Прямо напротив меня, прикрыв за собой дверь, стоял Эдуард. Я поднялся.

— Сережка, — прошептал он, подходя и беря ладонью мое лицо.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я что-то пробормотал, точнее прорычал, невнятное, и, рывком прижав его к себе, впился в губы поцелуем. С силой вжав меня в стену, он до боли сжал плечи. Пуговицы моей до половины застегнутой рубашки разлетелись по истоптанному кроссовками полу раздевалки в разные стороны, закатившись под обшарпанные скамейки и под щель двери.

— Эдик…

Темная волна накрыла нас обоих с головой.

* * *

Что происходит в эту минуту вокруг, я не осознавал. Лишь ощущал, как Эдуард резкими толчками вбивает меня в стену, и, до боли закусив зубами собственную руку, прилагал все силы, чтобы не закричать, выплескивая в мир переполнявшее меня до краев острое наслаждение, и только тихонько постанывал, лаская себя и жадно впитывая всей кожей прикосновения рук и губ Эдуарда.

И я далеко не сразу заметил, что в дверях стоит и смотрит на нас расширенными от ужаса глазами Денис. Как долго он тут был, я не имел понятия. Но даже если вошел только что, уже после того, как я, бурно излившись, буквально упал в объятия Эдуарда, то свежие царапины на моем теле, а также следы зубов на шее Эдуарда лучше всяких слов сказали ему о том, что именно тут произошло.

Самое ужасное было то, что я не испытывал стыда. Отношения с Денисом уже давно пора было разорвать, и я почувствовал облегчение, надеясь, что теперь ничего объяснять не придется.

Глаза Дениса расширились, лицо исказила гримаса боли, и я в мгновение ока пришел в себя.

— Денис! — крикнул я.

Но он уже выбежал из раздевалки, хлопнув дверью так, что она чуть с петель не слетела.

Я спешно начал одеваться. Ноги никак не хотели попадать в штанины, я путался в рукавах, и Эдуард принялся мне помогать.

— Денис! — крикнул я, выбегая и застегивая на ходу куртку.

В сотне метров впереди мелькнула светлая голова. Послышался оглушительный визг тормозов.

— О господи, нет!

Перевернувшийся мотоцикл отлетел в кювет. Я подбежал к распростертому на асфальте Денису, упав на колени прямо в грязь. Волна ужаса, смешанная пополам со стыдом и отчаянием, накрыла меня. Из-под головы Дениса растекалось алое пятно. Глаза безжизненно закатились.

Где-то вдалеке завыла сирена. Кто-то из прохожих вызывал скорую. Я вцепился пальцами в волосы и с силой рванул их. И неожиданно, обратив лицо к плачущему небу, в голос завыл.

Вокруг начала собираться толпа. Кто-то осуждающе качал головой, кто-то шептался сочувственно.

— Такой молоденький, — проговорила участливо какая-то женщина.

Из кювета, исцарапанный и помятый, но невредимый, выбрался, отряхиваясь, мотоциклист и, увидев нашу группу, собравшуюся вокруг Дениса, схватился за телефон. Бежать он не пытался. Впрочем, это не имело никакого смысла.

На плечо легла осторожно чья-то рука. Прикосновение это принесло мне успокоение, но, поняв, что она принадлежит Эдуарду, я резко стряхнул ее.

— Не прикасайся ко мне.

Он промолчал, но, когда уже скорая забрала Дениса, накрыв его с головой, он попытался снова заговорить со мной.

Я не слушал. Не мог слушать. В глазах его светилось неподдельное горе.

— Послушай, Сережа…

Я его оборвал.

— Не надо. Не говори ничего, прошу. Между нами никогда ничего не будет — запомни это.

Эдуард сдвинул брови.

Я отвернулся и медленно, загребая кроссовками грязь, смешанную пополам с последними остатками снега, побрел в сторону универа.
Написать отзыв