Нимфа

мидидрама, романтика (романс) / 13+
23 мая 2016 г.
23 мая 2016 г.
1
2833
 
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
 
Нимфа


Это был дивный сад. Сад с райскими птицами. С цветами, которых никто никогда не видел. С кристально чистыми водами ручья, чье журчание было таким же звонким, как переливы множества маленьких колокольчиков. С плодовыми деревьями, чьи плоды не вкушались никем, кроме богов и им подобным. Им подобным. Эти слова эхом проносились в моей голове. Далекий отголосок прошлого.

Когда-то в этих зеленых кущах свободно гуляли единороги и кентавры. Распивали пьянящий нектар фавны и сатиры, перебирая струны, распевая песни. Иногда сюда спускались боги, во всей своей красе, понаблюдать за фестивалем в их честь. Когда-то звук ручья сливался с мелодичным смехом танцующих нимф и поющих подле очередной сошедшей на землю богини муз. И ни один смертный не решался войти в это священное место, нарушить веселье. Все здесь пребывало в гармонии.

Но я помню тот день как сейчас. В моей памяти это произошло словно вчера, и в то же время сотни лет назад.

На стыке дня и ночи, когда облака окрасились в нежные пастельные тона розового лучами заходящего солнца, а на небеса надвигалась ночная тьма, мы с сестрами все продолжали кружиться в танце, не замечая, как наступает тишина. Нимфам полагалось закончить свои игры и танцы засветло, ведь ночь время сатиров и чудовищ. Таков закон богов. Все что нарушает гармонию света, его красоту, и вызывает отвращение при одном только взгляде, обречено скрываться в тени, дабы не вызвать божий гнев, не смущать и не пугать обитателей этого райского сада. И чем ближе подступала ночь, опутывая тьмой и безобразными тенями сад, тем ближе подступали ночные создания.

Услышав нестройный, но довольный крик, сквозь громоподобный смех, мы с сестрами в испуге обернулись. Их было много, больше дюжины рогатых, небритых и пьяных сатиров. Они спешили к нам, улыбаясь кривыми зубами. Памятуя наказ старших нимф, мы бросились бежать навстречу заходящему солнцу, к своим домам. Я бежала последней, видя перед глазами только развевающуюся почти прозрачную ткань одеяний сестер. Сотканная словно из тончайших нитей воды, воздуха и прекрасных цветов материя играла красками уходящего дня, как водная гладь, отражающая небо. Все было так красиво, что я позабыла о страхе, сатирах, бегущих за нами, чтобы утащить на свой шабаш, опорочить ту чистоту, что мы собой воплощали, забыла, зачем мы вообще бежим. Лишь мелодия тысяч колокольчиков от протекающего рядом ручья и веселые переливы голосов сестер, уверенных в том, что преследователям нас не нагнать. Это было так просто, так обыденно, словно очередная игра. Но в эту яркую и звонкую мелодию, вторгся заливистый детский смех. Проказник купидон, маленький златокудрый ангелочек, мелькнул передо мной и, довольно ухмыльнувшись, выпустил золотую стрелу из витого лука. На мгновение замешкавшись, я молила, чтобы не в меня. Да только маленького проказника, обрекающего на вечные муки любви, уже и след простыл. Он распарывал белоснежными крыльями воздух, содрогаясь от смеха, а значит, стрела нашла свою цель. Она всегда ее находит. Но если стрела попала не в меня, тогда в кого?

И зачем я обернулась? Пьяные сатиры настигали, что-то выкрикивая, улюлюкая, предвкушая то, что в этот раз их пир пройдет в компании отставшей от остальных нимфы. Но отстала не только я. Один рогатый замер чуть поодаль и, словно протрезвев, силился понять происходящее. Пораженный всем. Пораженный купидовой стрелой. Он был моложе остальных, не столь обезображен временем, выпивкой и драками. И его горящий синий взор был устремлен ко мне. И только ко мне.

С последним лучом солнца вместе с сестрами я скрылась от преследующих сатиров и от этих невероятных синих глаз в пещере. Стараясь не думать, не вспоминать, как плескались оттенки разных чувств во взгляде молодого сатира.

На следующий день все это позабылось. Мы снова играли в саду, плескались в воде ручья. Сестры легкомысленно посмеивались над вчерашней игрой в салки с рогатыми. И я вместе с ними, но бесконечно оглядываясь на деревья за спиной. Синие глаза не давали покоя, терзая душу чувствами. Чувствами! Неизведанными, тяжелыми, и такими… новыми. Новыми! Еще никогда этот мир не был столь прекрасен и столь отвратителен. Все было мне в новинку. Эти цветы, что каждый день распускали свои лепестки, которые я видела тысячу раз. Эти прекрасные птицы, такие знакомые, и словно виденные впервые. И это чувство тяжести на сердце. Оно особенно бередило душу. С чего бы нимфе тосковать, с чего переживать? С чего жалеть? Жалеть? О чем? Почему мне жаль? С чего тоскую я, и не в радость мне игра? И до самого заката искала я ответ. Отбившись от сестер, брела по золотистому песку на берегу ручья. То заходя в прохладную воду по щиколотку, то выходя из нее, чтобы ощутить как острые края мелких камешков впиваются в ступни. И это было для меня ново. Как могу я — чистый эфирный дух — чувствовать боль? Или я просто не знала? Не замечала? Не замечала. Как и не замечала прячущегося за деревьями, наблюдающего за мной. Пока не стало слишком поздно.

Снова вдалеке раздался визг сестер и хохот сатиров. Салки начались. Еще один закат, еще одна игра. А я стояла, замерев, глядя в небо. Тьма прогоняла свет. И так каждый день. Неужели это и есть наша жизнь? Ходить по кругу, изо дня в день. Как это скучно! От тоски, в сердцах я топнула ножкой по ручью, и всплеск мелких брызг нарушил привычную гармонию. Саму гармонию! По спине пробежал холодок, расширившимися от страха глазами, медленно я стала озираться по сторонам, не стал ли кто свидетелем моего преступления. О, боги! Я погибла! В тени деревьев был один свидетель. Он стоял, чему-то улыбаясь, скрестив руки на груди, совсем недвижим. Что же со мной будет? Как давно он тут стоит?

Первая звезда засверкала в темном небе, мой палач сделал шаг навстречу. Раздвоенное копыто оставило за собой след, потом еще один, еще… В восходящем лунном свете мне бы обратить внимание на это, на витые рога, но взгляд был прикован только к синим глазам палача. А я, словно прикованная к месту, сама стояла недвижима. Лишь протянутая навстречу рука, заставила броситься со всех ног к укрытию. Что мне сделает сатир? Кто поверит, что ему там пьяному привиделось?

Он гнал меня, все настигая, но не настигал. Он мог коснуться — не касался. Мог поймать, но не ловил. А мы все мчались, мчались, мчались… навстречу тьме, и от нее. По ручью и по песку, по камням и меж деревьев. И я не сразу поняла, что оборачиваясь, отвечаю на его улыбку звонким смехом, что жду, когда поймает, что я играю с ним. С сатиром! Боги! Какой позор для нимфы по ночам гулять с рогатым!

Но от волнения и предвкушения, от новых чувств, я словно крылья обрела и мне нравилась игра. И он настиг меня у большого валуна, где оступившись, я упала. Белее облака, забыла, как дышать, и все ждала, когда сатир прижмет меня к себе и опорочит. Он был так близко, почти сел рядом, но с первым солнечным лучом, укрылся в тень, сам помрачнев, как злая ночь. И лишь шелест ветра до меня донес его приятный тихий шепот:

- На том же месте, в тот же час.

О! Какое сладкое томление, такое дивное предвкушение, рвали души в ожидании заката, все утро и большую половину дня. Не в радость были танцы, не в радость смех и кутерьма. Моя тоска все тьмы ждала и обращала взор к деревьям. И только страх трезвил, что сестры все узнают. Скорее по привычке с ними я играла, плескалась в водах, танцевала, периодически над землей паря.

- Взрослеешь, - хмыкнула старшая сестра, легко распарывая воздух, паря гораздо выше.

Мне оставалось мило улыбнуться и отвести тоскливый взгляд. Когда же ночь? И где сатир? Вот о чем я все мечтала.

- Уж не влюбилась ты? - заливались сестры смехом.

- Кто? Я?! - лишь возмутилась я, самой себе противореча.

Всего одна игра. Какая может быть любовь? Но как же я была наивна.

Сатир, сдержавший обещание, играл со мной ни раз, ни два. Мы забывали все на свете, прячась в дальних уголках. Мы бегали, смеялись, и забывали обо всем. Наши встречи приносили радость, а расставания тоску и боль. Я все ждала заката, чтобы увидеть милые глаза. Как он был нежен, аккуратен. Он был влюблен, и я наверно тоже. Много встреч или свиданий прошло, когда мы перестали прятаться во тьме ночной, играя в салки даже днем. Я никогда так не смеялась. Сестры говорили, что мой звон слышит вся округа, но что мне это, когда я познала счастье, когда сама дышала и чувствовала, что значит жить. Те песни, игры, танцы, что были раньше, уже не радовали меня. Мне было скучно. А вот играть с сатиром...

О, как мы рисковали, не таясь, плескаясь у ручья. И этот риск, и тот азарт, заставляли все во мне кипеть от страсти. И как он был красив. Позабыв свои ночные песни, своих собратьев и вкус пьянящего нектара, молодой сатир преобразился. Расправил плечи, загорел, казалось, стал еще моложе. Рогатый лучился светом, чистотой. И для меня он был всех милее.

- О, милая моя, - даже голос был приятным, что слушая его, я прикрывала глаза от наслажденья, - как бы я хотел, чтоб ты всегда была со мной.

- Но, милый! - смеялась я в ответ, прячась за оливой, - я и так с тобой!

А в ответ лишь тоска в глазах, в них словно свет померк. И такая грустная улыбка.

- Нимфа, нимфа, - качал рогатый головой.

Мы вновь бежали, он за мной, я от него. И я ждала, что он поймает. Я жаждала сего, но никогда он не ловил. Он был влюблен. Он чтил меня и не желал причинить вреда, так сильно он любил. О боги, он любил меня! А я ждала. Я так надеялась, что вот-вот рискнет, вот-вот коснется этой грубою рукой, и я сама прильну к нему, а он лукаво улыбнется и коснется моих губ. Он мой палач, он мой спаситель. Он спас меня от скуки, в которой я жила и ничего не замечала. Ни как прекрасна ночь, восхитителен закат, красив рассвет, какое разное пение у птиц, как шумит ручей и ветер в кронах. Как много чувств, как много тайн за ними, и как запретен плод стать на час счастливой.

И как прекрасен был тот миг, когда спасая от падения, сатир меня все-таки поймал. Как руки его сжали тело и плавно заскользили по спине, волос коснулись, чтобы с лица их отвести. И как я была счастлива, глядя в эти драгоценные глубокие глаза так близко, как билось сердце, как смелости хватило мне запустить пальцы в золотые кудри. Мягче шелка, приятнее прохладных вод… о боги! Как все было прекрасно. Он был взволнован и напуган, мольба в глазах, и в них же счастье. Сбылась мечта о поцелуе, нежном, милом, аккуратном. Сатир отступил, а лишь засмущалась и, смеясь, снова бросилась бежать. Но не бежала я, летела! А юноша летел за мной. И мне казалось счастье будет длиться вечно, но я забыла… О боги! Я совсем забыла! Что есть закон, что есть богини. И что служу я им.

И как назло, в наш сад сошла богиня — вспомнить бы сейчас ее имя — воплощение чистоты. Увидев нас, бегущих вместе, богиня в гнев пришла, поняв превратно погоню нашу. Ей легко было заметить след купидоновой стрелы на груди сатира, и думала она, что я — добыча, уставшая от бега. Что извел меня сатир, желая опорочить, и не остановить его, ведь купидоново проклятье не снять даже прародителям любви.

- Не гневайся, богиня! - попыталась крикнуть я, остановившись, но было поздно.

Сверкнула молния, тело стало тяжелеть, а ноги! Мои ноги стали обращаться в корни. Тупая боль сковала душу, сердце, мозг. Все тело становилось деревянным, а мой сатир рыдал от горя, обнимая ствол. В последний раз меня целуя, молил вернуть, но все было тщетно. Ушла богиня, гордо поведя плечом. Он был наказан, ведь оба мы нарушили закон.

В тот день смолк звонкий смех, весь сад лил слезы. Не пели птицы, не журчал ручей, и даже небо прохудилось, роняя капли на песок. Рыдали сестры, не пели музы, ни один сатир не пил, и даже дивные цветы повяли. Как мне было больно, но ни слова не слетело с губ. Нет меня, и никогда не будет. Лишь молчаливо склонив ветви, пыталась я боль любимого унять. Как слепа была, как горько было, что не ценила и от беды не сберегла. А он все плакал.

Но все проходит, и с наступлением рассвета уже был слышен звонкий смех сестер, они водили хороводы, музы пели о любви. Как тошно было это слышать, и я снова ночь ждала. И он пришел. Осторожно обнял, и никуда не отходил. Так повторялось много раз. Днем мне пели сестры, а ночью, горящий от любви сатир, с поникшими плечами, мне посвящал стихи и ленты в ветки заплетал. Позабыв свою утрату, сестры оставили меня. Целый день стояла я и наблюдала издалека, как купаются они в ручье, танцуют рядом с той богиней. О как я была зла, что меня забыли, но от злости лишь листвой трясла. И как мне было страшно, что и мой сатир меня забудет, но помнил он, и все цветы и вести приносил. Но однажды и рогатый не явился. И я стояла одиноко, встречая каждый день закат. На него не злилась я, а все еще любила и надежду в сердце берегла. Ведь отголосок эха песни до меня дошел, что сатир ради меня, вновь пошел на преступление, на поклон богам любви. Что стало с ним? Добился цели?

Шло время. День, за ним неделя, за нею месяц, а потом и год. Века сменялись, уходили боги — в них перестали верить, а значит, и мой погиб сатир. Смертные вошли в святую рощу, построили неподалеку города. Сменялась вера, власть, сезоны. В мой сад входили короли и погибали здесь в войне и на охоте, как и их богатыри. Укрывались в нашей куще, те что учились волшебству, гонимые от праведного мира. Я все это помню, несмотря на срок.

В своей тени скрывала я влюбленных, поэтов, музыкантов и ученых. Им шелестом листвы я напевала песни, рассказывала сказки, а они писали на свой лад. Немало их со мною засыпало, даже были те, кто напоминал мне о любви. Красавцы все, с глазами синими как небо, но все не те. Видала я таких немало. Душой мечтатель, ликом обязательно красив, но глубоко несчастен. Их было много в моей жизни, все рассказывали о любви. Как недоступны их богини, как мечтают сжать в объятьях ту, что только и одним судьбой дана. А судьба, всегда злодейка, не дает ее найти, словно где-то прячет.

Я продолжала верить, что однажды, придет ко мне, спасет из забытья и плена один рогатый молодой сатир. Но одинокими ночами всю душу до краев заполняло лишь отчаянье. Как горько было.

Под мои ветви приходили реже, все реже укрывались в той тени. А потом и вовсе только проходили мимо. Редел мой сад, вырубались все деревья, сменялись новыми, но я стояла крепко. Я верила — дождусь. Не сквозь века, так тысячелетия, не сквозь них, так через миллиарды лет. Пусть старой стану, но улыбку эту встречу. В глаза взгляну, любимых губ коснусь.

Шли зимы, вера моя слабла, мне больше не хотелось жить. Ну куда ему, призренному сатиру через столько лет меня найти? Не вспомнит он. И не узнает. И как ему через столько жизней, столько обликов сменив, понять что ищет его сердце, что я жива? И что за чушь? Не выжил он, не перерождался, все это бред, навеянный слепой толпой. И я глупа, слепа, наивна, раз это слышу и чего-то жду. Вот так теряя смысл своего существования, я усыхала той зимой.

Но вот однажды на рассвете ступил в мой сад парнишка. Он шел вдоль старого ручья полусонный, едва качаясь, укутанный в очень старый длинный плащ, в руках держал какой-то сверток. Он вдруг свернул к кустам и молча встал, вглядываясь в сад. Сил придало мне любопытство. Во-первых, как он попал сюда? Что будет делать? С трудом расправив ветви, я все ждала. Парнишка робко шел к деревьям. У одного остановился, у другого постоял, и все вздыхал. А я все рассуждала. Как не замерз он? Что тут позабыл? Может, потерял кого-то? Парень шел неторопливо, пряча нос под воротник. И с каждым шагом опускались плечи, словно он душой поник. О как мне было жаль его. Еще один с разбитым сердцем. И как хотелось рассказать ему, вселить надежду.

Мой многолетний спутник — ветер — чуть тронул, ветви шевеля. И в тот же миг, парнишка обернулся, а я увидела милые глаза. Такие синие, как небо. Глубокие, что можно утонуть. Мне так хотелось верить, что это он, и Он нашел меня. Секунда промедления, за ней другая, и та искра надежды, что вспыхнула в душе, почти угасла. Но парень расправил плечи, скинул шляпу и твердо двинулся ко мне.

- Я долго ждал, - обвил он ствол, едва дыша. - Я все искал тебя.

Не в силах ни шевельнуться, ни поверить, я молча плакала навзрыд. Ошибки быть не может. Эти руки были мне знакомы, и эти золотые кудри, что мягки, как шелк. Он отступил, разворачивая сверток, а я в рыданиях затряслась стволом. Как хотелось крикнуть, чтоб не уходил и навсегда со мной остался. Но как всегда ни слова с губ не сорвалось. Как больно было мне тогда.

Пальцы осторожно повязали ленту. Отступив еще на шаг, мой сатир чего-то ждал, а потом лукаво улыбнулся и тихонько зашептал:

- Нимфа, что же ты, родная, судьбе навстречу не идешь? Иль за столько лет забыла?

От этих теплых слов спали все оковы. Легко вдруг стало на душе, я протянула ветви… Нет! Ладони! И повисла на его плечах. Сатир прижал меня сильнее, закутывая в теплый плащ. Он целовал лицо и руки, утирал слезинки на щеках.

- Милая моя, пойдем, замерзнешь. - Подхватывая на руки, смеялся он.

- Но как, любимый?

- Это просто волшебство.

И так мягко улыбнулся, поцеловал, и я забыла обо всем.

Тихо падали снежинки. Мы с любимым покидали дивный сад. Он нес меня в тепло, как драгоценность, а я, уткнувшись носом в его шею, понимала, что мечта сбылась.

- Мы будем вместе, дорогая. Просто верить надо в чудеса.

Конец

KosmaSilverFire


2016 год