Зреющий шиповник

от Azul Lirio
миниAU, фэнтези / 13+ слеш
Сухо (Ким Чунмён) Сюмин (Ким Минсок) Чен (Ким Чондэ)
9 окт. 2016 г.
9 окт. 2016 г.
1
8423
 
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
 
Музыка:

Оффенбах-Мошковский. Баркарола из оперетты "Сказки Гофмана" - Майкл Понти
Tonight Is So Right For Love - Elvis Presley



Посвящение:
Эле. Хорошая была идея



***

Июньская ночь на окраине мегаполиса прекрасна. Особенно если смотреть на неё с высоты одиннадцатого этажа. С огромного балкона собственной квартиры, который является местной достопримечательностью. За счет того, что он единственный увит тонкими лозами двух видов шиповника, коричного и собачьего. Гибкие ветви, оплетающие специально для них собранную арку, перекинутую над балконом, щедро усыпаны мелкими розовыми цветами. Их теплый сладковатый аромат заглушает все запахи города, создавая иллюзию близости к природе.

Чондэ смотрит на крыши соседних домов, дворик, набитый припаркованными машинами, пустую детскую площадку, по которой под светом ярких фонарей бродит несколько котов. Прохожих нет. Пустует даже небольшой сквер.

— Добрый вечер, — раздается с правой стороны голос, заставляя дернуться. — Простите, я Вас напугал?

— Нет. Добрый вечер, — в который раз Чондэ жалеет, что их балконы расположены так близко друг к другу, что можно здороваться с соседями.

— Я Ваш новый сосед. Ким Чунмён, — он открыто улыбается и смотрит выжидательно.

— Приятно познакомиться. Я — Ким Чондэ, — с интересом разглядывает нового знакомого.

— Приятно познакомиться. У вас шикарные розы, — с лёгкой ноткой зависти выдает Ким Чунмён. — Занимаетесь садоводством? Аромат… — тут он запинается, потому что Ким Чондэ щелкает зажигалкой и разбавляет аромат розария удушливой нотой табака. — Ой, Вы курите.

— Да, я курю, — затянуться получается с наслаждением, как в последний раз. — Много курю, засыпаю на балконе и играю на рояле по ночам, но редко. Днём чаще, — стряхивает пепел в большую конфетницу весёленькой расцветки, доставшуюся так же, как и заросший балкон, в наследство от тёти. — Надеюсь, вы работаете вне дома? Иначе не уживёмся.

— Послушайте, Ким Чондэ. Вы всегда грубите новым знакомым? — от такого откровенного хамства начнет закипать даже ангел.

— Только если они новые соседи, — лениво изрекает Чондэ, откровенно разглядывая собеседника. Симпатичный. Ему идёт пепельный оттенок волос. — Я сообщаю, чтобы избежать неприятных сюрпризов в будущем. — Окурок тонет в толпе собратьев.

— Вот уж главного сюрприза мне избежать не удалось.

— Сожалею, — сочувственная улыбка изгибает губы. — Но Вы, Ким Чунмён, отважный человек. Въехать в квартиру после того, что там случилось.

— А что здесь случилось? — оживляется Чунмён.

— Массовое убийство, — с каменным лицом выдает Чондэ. — Можете погуглить. Доброй ночи.

Балконная дверь мягко закрывается за спиной, отрезая от лёгкого городского шума и наверняка удивленного соседа. Цветочный запах, впрочем, обладает убийственной проникающей способностью и по-хозяйски витает в полупустых комнатах.

Насчет кровавого инцидента Чондэ немного соврал в надежде, что это поубавит общительности новому соседу. В целом его устраивала пустующая квартира под боком, потому что предыдущий сосед был отчаянным любителем домашних вечеринок. Они случались стабильно раз в неделю и проходили по одному сценарию: народ собирался, слушал музыку, бескультурно набирался разномастным спиртным, а к полуночи компания человек в восемь-десять выметалась в клубный рейд, чтобы вернуться уменьшенным составом, долго искать нужный этаж и нужную дверь, топоча в подъезде и шумно ругаясь на упрямые стены.

И Чондэ собственноручно прикончил соседа и пару его приятелей. Правда, на страницах новеллы, которая почему-то вызвала шквал положительных отзывов после публикации. Видимо, сосед тоже её прочитал, узнал себя в персонаже и печалился расписанными подробностями, потому что вскоре съехал.

И ночами завладели долгожданные тишина и покой, максимально возможные в многоквартирном доме. Чондэ наконец-то мог нормально работать ночью и отсыпаться днём.

Про рояль он почти не соврал. Инструмент был, но использовался крайне редко. Только когда уж совсем накатит тоска и печаль, из-за того, что муза-стерва иногда имела привычку уйти в неизвестном направлении без указания причин и сроков. Мучить клавиши было лучшим решением, чем выкуривать пачку сигарет за раз.

Чондэ, кстати, в очередной раз решает бросить курить. Но чувствует, что это провальная затея. Сосед напрягает, а вредное шестое чувство подсказывает, что он не только общителен, но и любопытен, и просто так не отвяжется. А это — плохо. Им бы лучше вообще ограничиться “привет-пока” и не мозолить друг другу глаза, потому что Ким Чунмён до отвратительного идеально вписывается во вкусы и предпочтения Чондэ. Вот весь целиком, от пепельной макушки до небольших ступней и обратно от узких лодыжек и запястий до неприлично ярких губ на круглом лице. С понимающе-внимательным взглядом и, кажется, врожденной вежливостью, пропитавшей каждую чёрточку.

Чондэ понимает, что его уже заносит, а надо бы сесть и продолжить работу над беллетристикой для экзальтированных барышень. Потому как его редактор, тот ещё сладкоголосый крокодил, подписал на совместную работу со “звездочкой”. Девочка, значит, рассказывает, а Чондэ — красиво оформляет мысли. Чтобы, в общем-то, ничем не приметная история юного дарования могла переливаться карамельной глазурью и таять легким суфле на мозгах потребителей.

Он честно отбивался от такого подарка судьбы и пиар-хода, но тщетно. Минсок, тот самый крокодил, остался глух к стенаниям, и контракт пришлось подписать. Немного утолило жажду крови в Чондэ, чувствовавшего себя жертвенным ягненком, только вето на розовый цвет обложки для будущего произведения. Поэтому Чондэ пребывает не в духе уже не первую неделю. Хотя девочка проблем не доставляет. Неглупая, но чувствуется недостаток образования и некоторая узость взгляда.

— Пора вернуться к нашим пирожным, — обреченный вздох сопровождает открытие двери. Всё-таки приятнее работать на балконе, а если он сядет за столик у стены, то сосед вряд ли заметит его. Шиповник прикрывает.


***

Что дёрнуло пить стоя у перил балкона, снова рассматривая ночную улицу, он не знает. Чондэ едва не давится настоем из плодов шиповника, когда раздается уже знакомый голос с ноткой укоризны.

— У Вас всегда такие дурацкие шутки? — Видимо Ким Чунмён сходил в гугл, но описанных ужасов про свою квартиру не нашёл. И в красивых глазах плещется возмущение. Про хамство он, похоже, благополучно забыл.

— Только когда настроение плохое. Извините, не думал, что Вы такой впечатлительный, — Чондэ и вправду стыдно, но не за байку, а за собственный взгляд, который медленно, но верно стягивает широкую тельняшку с худого тела.

— Причём тут это? Я надеялся, что найду интересную историю, а выходит — пшик, — продолжает возмущаться Ким Чунмён и не замечает на себе странного взгляда. — Кстати, Вы в прошлый раз так старались нахамить и убежать, что не услышали: я работаю на дому. И мне тоже нравится мой балкон.

— Не уживёмся, — философски констатирует Чондэ, щёлкает зажигалкой и отводит глаза.


Даже дымовая завеса не спасает от общения и избытка обаяния. Как-то незаметно разговоры начинают клеиться. Настырный Ким Чунмён оказывается художником манхвы. Рисует, но это большой секрет, адаптации известных историй и книг, но случаются и оригинальные сюжеты. Поэтому ухватился за историю Чондэ и расстроился такой шутке.

— У меня чуткое обоняние, — немного жалобно сообщает Ким Чунмён. — А табак долго не выветривается.

— С балкона? — удивляется Чондэ. — Здесь ничем помочь не могу. Я курю. Точка.

— И да, — тема внезапно переключается. — Розы. Как они называются? Кажется это разные сорта?

— Это шиповник, — познаний в ботанике немного, ими не грех поделиться. — Тот куст, что ближе к Вам — rosa canina, на другом краю балкона — rosa cinnamomea.

— Трудно выращивать?

— Не знаю. Я их только поливаю. Растут они сами, — и это правда.

— Но такие большие, — Ким Чунмён вздыхает так восхищенно, что в пору заподозрить умерщвленного садовника в светловолосой голове.

— Они мне в наследство достались, — сообщает Чондэ, потому что не сможет рассказать, как шиповник разводится и какого ухода требует на начальном этапе. — От тёти.

— Да? Соболезную.

— Спасибо. Её переезд большая утрата для городской флоры, — в первый раз Чондэ хочется весело хихикнуть. — Тётя на редкость деятельна, перебралась в далекую глушь, у неё там такой сад, что заблудиться можно. А эти ящики с собой не потащила. Сказала — тебе нужнее. Вот, поливаю.

— Это хорошо, когда все живы, — искренность реплики подкупает. — Запах у них волшебный. А какие плоды съедобны?

— Да, в принципе, у обоих не ядовиты. Но потребляют в пищу ягоды rosa cinnamomea. Хотя выращенные в городе я бы не советовал пробовать.

— А в кружке с какого куста? Вы же пьёте настой шиповника? — Чондэ вновь едва не давится проницательностью Ким Чунмёна. А тот, глядя на его ошарашенное лицо, умильно трогает кончик носа и повторяет. — У меня обоняние тонкое.

— В чайнике — сувенир от тёти. Тоже плоды rosa cinnamomea. Уверяет, что полезно для желудка. Но простите, мне нужно работать.

— Мне тоже, — Ким Чунмён улыбается, а Чондэ чувствует, что сошёл с ума, потому что, во-первых, он заканчивает долгую и дружелюбную беседу с новым объектом своих желаний. Во-вторых, тому, кажется, нравится их общение, и теперь он точно не отстанет.


Перед рассветом всегда холодает, поэтому Чондэ всегда держит под рукой одеяло, чтобы не отрываться от работы. Работа, как ни странно, идет. И идет активно, бодренько, разбавляя шаги пируэтами. Он чувствует, что портрет “звёздочки” получается интересным, а история до боли проникновенной. Пусть и не блещет оригинальностью, но становится близкой, находящей отклик.

Он сам не замечает, как закрываются глаза. Рассвет наступит только через пару часов, но в сон клонит с отчаянной силой. Чондэ откидывается в глубоком кресле и опускает усталые веки. На минуту, чтобы собраться с силами и дописать так хорошо идущую главу, но проваливается в сон.

Снится бред. Тепло. На лице чувствуется чей-то внимательный взгляд. Чондэ вертит головой в поисках наблюдателя. Под кустом шиповника сидит волк обыкновенный и улыбается. Ага, canis lupus, значит, под сенью rosa canina. У Кэролла, значит, был чеширский кот, а у него на балконе завелся чеширский волк. С улыбкой на симпатичной морде и светлой искрой в серой шкуре.

Волк. Но почему-то совсем не страшно, и не хочется просыпаться. Даже забавно, когда тот подходит, обнюхивает пальцы, щекотно касается шершавым языком тыльной стороны ладони и чихает. Кажется, Чондэ говорит ему : “Будь здоров”. Внимательные золотистые глаза заглядывают в саму душу. Дальше картинка плывёт и растворяется в темноте.


***

— Да, Минсок. Я понял, — Чондэ старается быть убедительным. — Я буду лапочкой и не буду хамить журналисту. А прикинусь предметом мебели, пока “звёздочка” будет нести… радость зрителям. Да, я надену ту стильную рубашку. И даже поглажу её. Рубашку, а не “звёздочку”! — озабоченный работой и репутацией Мин — прекрасный повод для шпильки. — Проверяй, радость моя, ядовитая. До связи.

Утро начинается, как всегда, с кофе. И с Минсока, который несёт радостную весть о том, что надо будет поучаствовать в телевизионном интервью вместе со "звёздочкой", для которой переписывает биографию. И Чондэ даже понимает необходимость этих действий, но такая пошлая продажа собственного таланта неприятно давит на горло. А природная вредность заставляет сражаться за каждый глоток воздуха.

"Звёздочке" нужен ярлычок “писатель”. А Чондэ — внушительный гонорар и дополнительная реклама. Чтобы уже имя стало брендом. Банальность. Пошлость. Необходимость.

Настроения это не улучшает. И без того он сегодня проснулся на балконе, это ладно, привык, такое часто случается. Но укрытый одеялом. Хотя точно помнит, что просто закрыл глаза и отрубился задолго до рассвета. Может, замерз, проснулся, укутался и снова уснул? Но такого он не помнит. Зато четко перед глазами стоит дурацкий сон про волка.

На улице солнечно. Чондэ берет поднос с чашкой кофе, вымытой пепельницей, и баночка с сушеными ягодами шиповника как будто сама напрашивается на прогулку. Он не ошибается в ожидании увидеть Ким Чунмёна на соседнем балконе. Тот тоже стоит с чашкой кофе в руках.

— Доброе утро, — и словно второе солнце зажигается всего в нескольких метрах.

— У тебя тоже утро? — хмыкает Чондэ. В сарказме он прав — уже перевалило за полдень. — Доброе, — он подходит в краю балкона и тянет руку с баночкой через перила. — Держи.

Ким Чунмён не обижается, что они внезапно и без предупреждения перешли “на ты”, и берет предложенное.

— Спасибо. Но зачем? — сухие ягоды постукивают о стекло.

— Считай запоздалым подарком на новоселье. — ему немного стыдно за свою грубость при знакомстве и за то, с какой жадностью и интересом он смотрит на Чунмёна. Но не хочется пугать. Или отпугивать. Потому что за такую заинтересованность могут и в глаз дать.

— Извини, у меня сейчас совсем нет времени, — спешка прорезается внезапно. Как и виноватая улыбка на кажущихся мягкими губах. — До встречи.

— Пока.

Чондэ против воли липнет взглядом к этим губам — ярким, со слегка обветренной кожей — и быстро зажмуривается, потому что, кажется, уже готов рвануть в ванную, чтобы избавиться от наваждения, мешающего стоять спокойно и резко сокращающего количество свободного места в широких домашних шортах.

Щелчок зажигалки слегка отрезвляет. Приходит понимание, что он не посмел закурить в присутствии Чунмёна, у которого тонкое обоняние. И что он продолжает пялиться на пустующий соседний балкон.

В голову приходит только одно ёмкое определение ситуации. И оно ничуть не печатное.


***

Чондэ в очередной раз откладывает сценарий шоу, съёмки которого неумолимо приближаются, с пометками что точно говорить нельзя ни в коем случае и выскакивает на перекур. Бросить курить он так и не собрался.

Листья и зелёные завязи шиповника, что остались, когда облетел розовый цвет, влажно и загадочно поблескивают в неярком свете, проникающем через балконную дверь. В сезон дождей работать на открытом воздухе не получается. Влажный воздух, раскалившийся за день, медленно остывает и холодит кожу. В сердце тяготит необходимость работать приложением к звезде. И немного то, что отношения с Чунмёном как-то незаметно переползают в стадию “приятельские”.

Они здороваются при встрече у дверей и на балконах, обсуждают погоду, болтают о чём-нибудь ненавязчивом и расходятся по своим квартирам. Кажется, у него не только тонкое обоняние, но и острый слух, потому что неизменно Чунмён появляется на балконе тогда, когда у Чондэ случаются перекуры. И, не смотря на нелюбовь к табачному дыму, он составляет компанию по созерцанию ночи или дня.

Желание сократить расстояние и начать домогаться никуда не девается и честно вносит свою лепту в ворох проблем, портящих настроение Чондэ. Поэтому он внимательно слушает болтовню, отвечает на вопросы, стараясь абстрагироваться от той притягательности, которую излучает вокруг себя Чунмён.

У него пепельные волосы, неизменная широкая тельняшка и тонкие пальцы, аккуратно обхватывающие большую керамическую кружку с эмблемой дома Старков на боку. Иногда Чондэ клинит на этой эмблеме. Он вспоминает сон про волка на балконе, увиденный в начале лета. И клочки шерсти, которые обнаруживал несколько раз во время уборки. Шерсть была серой, вроде собачьей. Но на их этаже собак никто не держит, к тому же балкон Чунмёна единственный расположен почти впритык к его. Наверное, ветром занесло с улицы на одиннадцатый этаж.

В голову лезут всякие глупости и мысли попробовать себя в жанре городского фэнтези. Чондэ размышляет о том, какими существами можно населить полумрак города. Тема не нова, но ведь это до одури интересно идти по парку и встретить под погасшим фонарем какую-нибудь мифическую тварь. Только не кусачую. Из Чондэ и так выпили много крови с этим проектом.

Предстоящее шоу лидирует в списке пожирателя нервов и потребителя крови. Раньше в подобных мероприятиях он не участвовал, поэтому ощутимо волнуется и хочет, чтобы его успокоили. А Минсок сам в последнее время нервный и скорее сожрёт с потрохами, чем ободрит, а модификация “ласковый лисёнок” у него включается только когда чувствует, что на этом можно хорошо заработать.

Что Чунмён не вышел на соседний балкон Чондэ заметает только когда топит окурок в пепельнице. Кажется, ранее он говорил, что работает над каким-то архиважным и архисрочным проектом. Поэтому по семнадцать часов в сутки сидит и рисует. В голову ударяет сожаление, помноженное на природную вредность.

Мелодия всплывает в памяти сразу. Возбуждение колышет кровь, когда из-под пальцев начинает литься умеренно радостная баркарола. Она словно затапливает комнату, затем балкон. Чондэ словно физически ощущает размеренное покачивание волн. И ночь любви, о которой должен петь дуэт сопрано и меццо-сопрано, опускается на отдельно взятую квартиру.

Мелодия коротка. Так что к моменту, когда прибегут разгневанные соседи, она закончится сама собой. Но большинство жильцов уже привыкли, и никто не прибежит, если ночной сеанс фортепьянной музыки продлится менее десяти минут. Чондэ, откровенно говоря, нет дела до других соседей. Он хочет привлечь внимание только одного.

Когда последний отзвук тает во влажной духоте, он закрывает глаза и прислушивается. По виску сползает капля пота. А на соседнем балконе открывается дверь. Или Чондэ просто очень хочется в это верить. Тем не менее, он берёт новую пачку сигарет и выходит наружу.

Чунмён держит в ладонях кружку, над которой поднимается пар, заставляя недоумевать, как в этой жаре можно пить что-то горячее.

— Оффенбах в ночи, — говорит он без предисловий. — Интересно. Жаль, что цветы осыпались.

— Скоро ягоды начнут краснеть, тоже будет красиво, — отвечает Чондэ, и слова заканчиваются. Ему хорошо стоять вот так, молча и знать, что на соседнем балконе стоит Чунмён. О последствиях он будет думать не сегодня. — Выглядишь помятым. Спал?

— Нет, — смеётся и трясёт головой, словно отряхиваясь. — От сна меня отделяют ещё штук пять сцен.

— Прости, не хотел отвлекать, — нагло врёт Чондэ.

— Не переживай. Всё равно нужно сделать перерыв. Знаешь, я оценил, — он салютует кружкой. — Очень тонизирует.

— Обращайся. Мне иногда кажется, что запасы шиповника в шкафу неисчерпаемы, — Сердце стучит чуть быстрее. Чондэ бы с радостью расплылся лужей от умиления и радости, что его маленький подарок пришёлся по вкусу. Ведь о Чунмёне известно немного: живет один, семья в другой части города, много работает, гостей не водит. Если и встречается с кем-то, то за пределами дома. И по-прежнему страшно завести разговор на интересующую тему. Поэтому Чондэ начинает говорить об утомившем. — Ты когда-нибудь снимался для телевидения?

— Нет, кому я там нужен? Но должно быть забавно. А тебя что, куда-то пригласили?

Чондэ тяжко вздыхает:

— Ага, пригласили. В ток-шоу поучаствовать. В роли аксессуара.

— Волнуешься? — глаза Чунмёна наливаются блеском и интересом. — Если не прямой эфир, не стоит. Да и в прямом эфире…

— Ты пойдешь со мной? — он соображает, что сейчас цепляется за соломинку. За человека, которого знает меньше двух месяцев. За надежду, что тот сможет его поддержать. И, возможно, раскрывает своё неровное отношение, но остановиться не может. — Если будет знакомое лицо в зале, я буду чувствовать себя уверенней. Наверное.

— А твой менеджер? — спрашивает Чунмён и “ныряет” в кружку.

— У меня нет менеджера. Только редактор, который отвечает за административные вопросы и первичную правку. Но он сейчас — крокодил.

— И ты сдал его в зоопарк? — у соседа определенно хорошее настроение, и смех окружает Чондэ. Ему очень хочется выловить все эти звенящие искры и сохранить, чтобы потом переслушивать и воспроизводить образ Чунмёна, такого желанного, что челюсти сводит.

— Я бы сдал в какой-нибудь ресторан экзотической кухни, но, увы, он чем-то дорог моему сердцу. Так как?

Чондэ прикладывает титанические усилия, чтобы не заскакать от радости молодым козлом, когда слышит положительный ответ. И оживленно объясняет детали. Дату, время, куда надо ехать. Впервые за последние месяцы с плеч словно спадает груз неприятных обязательств. Он даже морально готов объясняться с Минсоком по поводу “группы поддержки”.

Хотя Чондэ прекрасно понимает, что это не гарантия и даже не шаг, а шажок к возможному сближению отношений. Потому что не те у них отношения с Чунмёном, чтобы ориентацию обсуждать. Но зажигается искра надежды, что будут те.

— Слушай, а у тебя бывает, что не получается рисовать? — спрашивает Чондэ всё-таки закуривая. Потому что ему как-то надо пережить полученную дозу радости.

— Бывает, — Чунмён отставляет кружку, поднимает руки и потягивается во весь рост, умопомрачительно прогибая спину. Откинутая назад голова дает возможность оценить изящность шеи и сексуальность выпирающего кадыка. Чондэ вовремя упирается рукой в подбородок, чтобы не уронить сигарету и челюсть на пол.

— И что ты делаешь? — короткий, в данной ситуации обретший второй смысл, вопрос выдавливается буквально по слогам.

— Вою на луну.

— Что?! — челюсть всё-таки падает, а сигарета летит вниз, куда-то к пешеходной дорожке.

— Совершаю долгие пешие прогулки, говорю, — смеётся Чунмён. — Ну, я пойду. Доброй ночи.


***

Не смотря на усталость, заснуть не получается. Чондэ ворочается в постели, преследуемый образом потягивающегося Чунмёна. Дополненный музыкальным сопровождением баркаролы Оффенбаха образ кружится перед глазами, норовя сорваться в стриптиз. Спровоцированный игрой усталого мозга стояк решительно требует с ним разобраться, выбивая из горла обреченный стон.

Когда Чунмён только появился в соседней квартире, а Чондэ понял, что влюбился едва ли не с первого взгляда, он стал искать информацию в интернете. Поиск ничего не дал. У Ким Чунмёна не было страниц в соцсетях, он не числился в авторах манхвы, и ни одной похожей фотографии поисковик не нашёл.

Позже, когда они обменивались впечатлениями о работе, Чондэ выяснил, что тот работает под псевдонимом. Под каким, обещал сказать, когда опубликует свою архиважную и архисрочную работу. Даже подарить авторский экземпляр с автографом и взять подписку о неразглашении личности художника.

Чондэ призывает на помощь воображение. Оно с радостью откликается, продолжая подло прокручивать на повторе слова “...Belle nuit, o nuit d’amour, souris à nos ivresses nuit plus douce que le jour, o belle nuit d’amour…”* Говорят, французский один из самых сексуальных языков, но ему до лампочки эти лингвистические изыски. Потому что сопрано и меццо-сопрано в голове сливаются в унисон, а он на кровати один, но не стесняется стонать имя своего наваждения. А услышать своё имя в чужом стоне кажется мечтой далекой, как луна.

Снова приходят “волчьи” сны. Комната плывёт во влажном мареве, духота давит. Прохладный нос касается руки, под пальцами упругий мех, прячущий под собой горячее звериное тело. Жарко.

Золотистые глаза смотрят с пристальным вниманием и нотой интереса. Совсем по-человечески. По-прежнему не страшно. Любопытно. Хочется погладить. Чондэ тянет руку, касается острого уха, но волк осторожно отступает в темноту. Чувствуется только взгляд. Ладно, Чондэ уже почти привык. За последний месяц ему несколько раз снился волк. И, похоже, один и тот же.

— Не очень-то и хотелось, понял? — голос не слушается. Картинка сменяется плотной дымкой.

Просыпается Чондэ затемно из-за шума дождя. Льёт как из ведра. Потоки воды льнут к стеклам так, словно умоляют пустить их внутрь. Ага, сейчас. Проверив, все ли окна закрыты, и закрыв приоткрытую балконную дверь, он возвращается в постель. Как и следовало ожидать, никаких волков в квартире не обнаруживается.


***

День съёмок подкрадывается незаметно. Минсок даже не сильно возражает, когда Чондэ сообщает о том, что хочет привести на ток-шоу зрителя. К указанному времени все собираются в студии.

Как ни странно, присутствие Чунмёна успокаивает и настраивает на доброжелательный лад. Чего не скажешь о дёрганном Минсоке. Но Чондэ лень задумываться, откуда у того в пятой точке шило, что не дает усидеть на месте, хотя все вопросы улажены и вмешательства не требуется.

Следуя настоятельной просьбе, Чондэ приезжает на съёмки в отглаженной рубашке и темных брюках. Но из вредности не вынимает из ушей небольшие гвоздики. Минсок даже не успевает начать ругаться на серьги, как подошедший менеджер программы сразу после “здравствуйте” кивает стаффу с короткой командой “переодеть”. И стайка девушек уносит Чондэ в гримёрку. А Минсок с Чунмёном его нагоняют позже.

— Ещё раз, Чондэ, — с нажимом шипит в ухо Минсок. — Её зовут Джимин. Джи-мин. Не “девочка”, не “звёздочка”, не, упаси тебя создатель, “мечта педофила”. Ты понял?

— Мин, всё будет нормально. Я читал сценарий и список вопросов, — доверительно сообщает Чондэ. — И я не настолько тупой и невоспитанный, как тебе хочется думать.

Этот довод немного успокаивает Минсока, и он затихает, отходя к Чунмёну, который сидя в сторонке, ухмыляется, похоже, их перебранке, как будто всё слышал.

Переодевают Чондэ почему-то в стиль “уикэнд на яхте” и оставляют серьги в ушах. Волосы укладывают соответствующе — “ветер растрепал”. Но ему нравится. И нравится, что Чунмён поглядывает на него с интересом, хотя и пытается это скрыть за разговором с Мином.

Внезапно в сопровождении менеджера в гримерке появляется "звёздочка". Вернее, Джимин. На ней мини юбка, кроп-топ, приоткрывающий полоску кожи на животе, и ботинки на высоких каблуках. Золотистые волосы собраны в два хвостика, и прямая челка падает на лоб. Венчает всё это сексуальное безобразие красный берет, который, по мнению Чондэ, в этом ансамбле ни к селу ни к городу. Она заглядывает просто поздороваться и пожелать удачи, узнав, что это его первые съемки. Лестно.

Она широко распахивает глаза, заметив в углу переговаривающихся парней, не успевшего вскочить на ноги Минсока и развалившегося на маленьком стульчике Чунмёна, и радостно подмигивает. Чунмёну, как успевает заметить в зеркало Чондэ. Тот подмигивает в ответ. Джимин делает ручкой и упархивает, оставляя легкий флёр духов и недоумения.

— Вы что знакомы? — с пристрастием интересуется Минсок. А Чондэ чувствует себя так, словно у него пытались увести любовника. Ну, потенциального, потому как тот пока не знает, что на него имеют виды. Серьезные такие. — Как?

— Это неинтересно, — откликается тот и складывает руки на груди. — Не надейтесь втянуть меня в проект с биографией.

Но Чондэ уже понимает, что дело не в биографии. А в том, что Мин тоже ревнует. Не Чунмёна, естественно. То-то он сегодня такой нервный. Это веселит.

— Её стилист только что проснулся из комы? Эти береты уже полгода как не в тренде…

— Ещё одна шутка вслух, — очень серьёзно сообщает Минсок. — И я тебя оштрафую на десять процентов от суммы гонорара. Официально от имени издательства.

— Какие мы сегодня злые, — констатирует Чондэ и замолкает с довольной улыбкой.

Съемочный процесс оказывается не таким страшным, как представлялось ранее. А когда Чондэ окончательно избавляется от краски на лице, подходит Чунмён и неожиданно обещает угостить ужином. С мясом. Для восстановления потраченных нервов. Чондэ не уверен, способствует ли потребление мяса восстановлению внутреннего баланса, но соглашается.


***

Чунмёна в жизни становится больше после того, как Чондэ решается пригласить его к себе для совместного просмотра эпизода шоу, в котором, можно сказать, вместе принимали участие. А потом они обмениваются телефонами, и пить кофе по утрам вместе, каждый на своем балконе, становится привычкой. С какого-то момента они даже за продуктами ходят вдвоём. Дальше выбраться не получается, потому что каждый в бодром темпе заканчивает свою работу.

Кстати, в первый визит Чунмён вернул банку из-под ягод. С начинкой. Внутри оказался металлический кулон на толстом кожаном шнурке. “Имитация волчьего зуба. Нержавеющая сталь с титановым напылением. Мне кажется — красиво”, — пояснил он, немного смущаясь. Чондэ пытался отказаться, но безуспешно.

Мысли о волчьих снах остаются где-то на периферии сознания, потому что голова загружена финальной версией злосчастной книги. Хотя когда он засыпает на балконе, снится волк. Но Чондэ уже привык, это же не кошмары.

Ягоды шиповника медленно созревают, будто наливаясь кровью. Оранжево-красные брызги красиво сочетаются с зеленым глянцем сочных листьев. Сезон дождей сходит на нет, а Чондэ снова оккупирует балкон для работы ночью, потому что днём всё ещё стоит невыносимая жара.

И вот когда один из августовских дней клонится к закату, а вылезти из кондиционированного воздуха квартиры смерти подобно, в дверь звонит Чунмён и делится деталями новой затеи.

— Ты мне нравишься, — внезапно для себя говорит Чондэ. В этот момент они сидят на его балконе в легких шезлонгах, которые не поленился притащить Чунмён.

— Ты мне тоже, — отвечает тот, не поворачивая головы, чем смущает дальше некуда. Половину его лица скрывают темные очки, потому что у них теперь видите ли новый способ совместного времяпрепровождения: солнечные ванны на закате.

— Да, нет. Не так, — в этой ситуации необходимо уточнение.

— А как? — наконец-то дурацкие очки покидают нос и открывают, впрочем, не особо удивленное лицо.

— Как мужчина, — Чондэ сам себе не верит, что смог это сказать. Потому что последние полчаса благодарил все возможные пантеоны богов за то, что Чунмён решил ограничиться солнечными ваннами, а не предложил загорать на балконе.

— Случается, — спокойно против всех ожиданий тянет он. Чондэ некоторое время потрясённо хлопает глазами.

— Подожди, что случается?

— Люди нравятся друг другу как мужчины.

— Это я знаю, — бесстрастные ответы заводят в глухой тупик. — Что ты думаешь о моих словах? Как ты к этому относишься?

— Мне приятно, — Чунмён водружает очки на нос и поворачивает лицо к рассеянным лучам солнца.

— По-твоему это адекватная реакция на признание? — возмущенно спрашивает Чондэ, потому что ситуация смахивает на выяснение ответа ни мировой вопрос “ты меня уважаешь?” после распитого на двоих ящика соджу. И слегка выбешивает отсутствие удовлетворения от результата переговоров, а обычно общительный Чунмён стал вдруг отвечать почти односложно и бессодержательно.

— Не знаю. Ты мне тоже нравишься. Я тебе это сказал в самом начале. Как мужчина. Доволен? — его лицо видно только в профиль, а Чондэ задыхается — он не может принять обыденный тон ответа. Это как-то несправедливо, что ли. Словно признание, вырванное из самого сердца, никак не повлияет на их отношения.

— Ты нравишься мне, я нравлюсь тебе, — собирая остатки терпения, констатирует он. — Что будем с этим делать?

— А что с этим можно сделать? — Чунмён отвечает вопросом на вопрос, и даже жестокая августовская жара не плавит ледяного спокойствия и не заставляет повернуть голову.

— Что?!

Что делать — плакать или броситься душить — Чондэ не знает. Горькая детская обида, основанная на разрушенных ожиданиях, подкатывает противным комком к горлу. Он надевает свои очки и вытягивается в шезлонге. Вот и поговорили. Вот и результат. Даже под защитой тёмных стекол глаза остаются закрытыми, когда на лицо падает тень, а на бедра опускается тяжесть.

— Эй, тебе мало того, что есть? — озабоченно спрашивает Чунмён. И вопрос, в общем-то, закономерный. Потому что почти всё свободное время они проводят вместе. Кроме, пожалуй, сна, хотя как-то умудрились уснуть при просмотре фильма.

— Мало. Мы дружим. А я хочу встречаться, — Чондэ по-прежнему лежит с закрытыми глазами. Терять уже нечего, но открыть страшно, страшно поймать насмешливый взгляд. — Хочу всего тебя, целиком.

— Открой глаза, Чондэ. — Чунмён снимает с него очки, как будто убирает барьер. А во взгляде нет и тени насмешки. — Значит, целиком? — Чондэ непроизвольно сглатывает накопившуюся горечь, буквально кожей ощущая, что разговор получается куда серьёзнее, чем рассчитывал. — Значит, так как есть — мало?

— Ты повторяешься. — Чужое лицо так близко, что дыхание щекочет кожу. — Я хочу гладить, целовать, спать рядом. Мне нужен секс, потому что я скоро с ума сойду дрочить на фантазии. Так доходчиво? — руки обвивают шею и резко тянут на себя. Чунмён не сопротивляется и падает сверху, утыкаясь лицом ему в левое плечо. И тяжесть тела, лежащего сверху, доставляет удовольствие. Потому что как никогда раньше близко. И можно гладить от затылка до самых ягодиц, зарываться пальцами в волосы, вдыхать запах кожи, разгоряченной от жары. И гореть вместе.

— Ты пожалеешь, — шепчет Чунмён куда-то в шею.

— Возможно. Но лучше сделать и жалеть, чем грустить об упущенных шансах.


***

Чондэ заканчивает вычитывать последнюю часть книги и с чистой совестью пересылает её Минсоку. Пусть у него голова болит. Это счастье — маленькое такое, человеческое — ещё на шаг приблизить завершение “звёздного” проекта. И больше не хочется в такие ввязываться, даже если будут обещать загрызть.

Чунмён, к слову, так и не рассказывает о своём знакомстве с Джимин и на наводящие вопросы отвечать отказывается. Теперь рабочая надобность отпадает, а Чондэ, откровенно говоря, безразлично, как и что могло связывать этих двоих. Главное — то, что их отношения перебрались на новый уровень.

Листья шиповника щедро перемежаются россыпью алеющих ягод. Ночь медленно тает, как шоколадная глазурь на мороженом, а утро перламутром красит небеса. Значит, скоро придет Чунмён, который тоже работает по ночам, а является к рассвету, сонно потирая глаза. На вопрос: “Тебе так нравится моя квартира?”— твердо отвечает — “Нет, балкон.” — и бредет в спальню, чтобы оккупировать кровать. При этом делает вид, что ему безразлично, последует ли Чондэ за ним. А тот умиляется такой непосредственной наглости.

У него нежная кожа и мягкие губы. И стоны получаются восхитительно мелодичными. Это тоже маленькое человеческое счастье, если постель пахнет Чунмёном, а на коже остаются неглубокие царапины от его ногтей, которые бесследно сходят за пару дней, в отличие от укусов. И не то чтобы они съехались, но спят неизменно вместе, а просыпается Чондэ периодически один, потому что Чунмён ускользнул или рисовать или к редактору, отговариваясь тем, что будить сладко спящего — преступление, переходящее в разврат, а на разврат может не хватить времени.

Чунмён патологически аккуратный: все вещи хранятся на отведенных для них местах, красиво рассортированные; и также патологически ненавидит готовить. Поэтому они знают все кафе и забегаловки в округе, где подают кальби и самгёпсаль, которые, кажется, составляют основу его рациона.

С походами в кино не складывается, потому что глупо тратить около двух часов жизни на чужие истории, когда общая только началась. В груди приятно щекочет, когда Чунмён садится на краешек ковра и, задрав голову, просит: “Сыграй мне, пожалуйста,” — и пристально смотрит на Чондэ, выбирающего мелодию. И ему безразличны все огрехи любительского исполнения. Потому что: “Ты — спящая музыка. Я так вижу. Точка.”.

Чондэ как нормальный человек спит в кровати. Спина ему за это благодарна. Но ускользающее тепло развевает сон. Шагов не слышно, Чунмён умеет быть тихим. Забирает стопку одежды с пуфика и выходит из спальни, одеваясь на ходу. Отчетливо слышен писк замка на входной двери. Чондэ тоже выбирается из-под одеяла и натягивает одежду. Он хочет спросить Чунмёна о планах на остаток дня, и глупо потом звонить, раз уже проснулся. Поэтому он, ещё не до конца разлепив глаза, идет к двери соседней квартиры. Которая почему-то оказывается не запертой.

Закатный отсвет льется в окно, выборочно освещая комнату. Он стоит посреди гостиной. Обнаженный, на четвереньках, опустив голову, как будто прислушивается к внутренним ощущениям. Сосредоточенный до нельзя, напрягает все мышцы разом. Спину выгибает дугой. Несколько мощных спазмов проходятся по телу и вынуждают Чунмёна припасть к полу. Легкий хруст выворачивающихся суставов. Кости, сухожилия — всё меняет форму.

Чондэ не может оторваться от этого не слишком-то приятного зрелища. “Ему больно!” — бьется в пустой голове. Но он не может двинуться с места, убежать или кинуться помочь.

Хрипит, словно каждый вдох дается с боем, а на крик сил не остаётся. Тело меняется до неузнаваемости. На полу тяжело дышит волк, слегка покачиваясь на длинных лапах. Знакомый. Серая шкура с белыми искрами. И в расплавленном золоте глаз плещется такой первобытный ужас, что Чондэ почти сбивает с ног, когда волчья голова оборачивается в его сторону.

— Чунмён, — на грани слышимости. Пальцы держат ручку двери, словно она последняя помощь утопающему.

Неслышно ступая, волк подходит ближе. Хищник. Чондэ даже не до рассматривания подробностей облика, он и так всё помнит, именно этого зверя он много раз видел во снах и не боялся. А теперь волна липкого страха окатывает с ног до головы и отступает. Потому что волк просто смотрит. Внимательно, испытующе. Не атакует. Замирает в двух шагах.

— Я предупреждал, что пожалеешь, — знакомый голос пробирает до мурашек, но Чондэ продолжает стоять столбом на пороге чужой квартиры и по-прежнему не решается сделать шаг. А потом, как и во сне, картинка меркнет.


Потолок в слабом свете утра выглядит подозрительно знакомым, что не удивительно, потому что Чондэ открывает глаза в своей спальне. Просыпаться в одиночестве не в новинку. Чунмён имеет привычку уходить, пока он не проснулся. Отговариваясь тем, что ему нравится смотреть, как Чондэ спит, и жаль будить. И сегодня он ушёл. Воспоминания встают перед глазами неприятными кадрами: тело на полу, изгибающееся в спазмах, волк. Чунмён превратился в волка. На его глазах. Такого быть не может. Оборотней не существует. Они живут в сказках. И в ужастиках.

Пальцы сами набирают номер. “Абонент временно недоступен. Перезвоните, пожалуйста, позднее,” — звучит как воплощение всех подозрений и страхов. Сердце сжимается, кажется, до размера горошины. А если не сон? Если правда? Удивительно тогда, что Чондэ вообще открыл глаза, и при этом цел, невредим и не обкусан.

Думать о том, что человек, с которым он последний месяц спал , не совсем человек — неожиданно. Что человек, в которого он влюбился, не совсем человек — непривычно. Так не бывает. Всякие твари с двойными наборами ДНК живут на страницах книг и на экранах телевизоров, а не в соседних квартирах. Они не умеют искренне смеяться над историями из жизни и газет, восхищаться музыкой в ночи и заботиться, увлекаться дурацкими боевиками и рисовать комиксы. Не умеют целовать так, что хочется больше, а заниматься сексом — как будто в последний раз. Не умеют, не должны уметь.

Чондэ, не заботясь о внешнем виде, вылетает в подъезд.

— Чунмён! — на звонок и стук в дверь реакции нет. А перед внутренним взором стоят золотистые глаза, наполненные ужасом. Что могло напугать волка? Не появление Чондэ так уж точно. Значит, что-то случилось. Решившись на отчаянные меры, Чондэ набирает код на замке. Если что, он потом будет извиняться долго и старательно.

Квартира встречает тишиной. Чунмёна не оказывается ни в гостиной, ни в спальне с зашторенными окнами, ни в маленькой кухне. Волка тоже. Кругом царит порядок. Чондэ опускается на подлокотник дивана и прикипает взглядом к месту посреди гостиной, где недавно корчился оборотень. Просто пол. Даже без видимых царапин.

Его накрывает внезапным пониманием, что глубоко безразлично, есть ли вторая сущность у Чунмёна. Потому что за три с половиной месяца он глазами облизал каждую черточку, каждый изгиб, запомнил каждый жест и характерное движение. Он изучал Чунмёна руками, пальцами, губами, языком и кожей. Это ненормальная реакция на ненормальную ситуацию, но ему безразлично, врал ли Чунмён, говорил ли правду, был ли искренен в своих радости и признаниях. Даже если он зверь больше, чем человек, даже если он окажется убийцей, хищник как-никак, Чондэ в первую очередь беспокоило, всё ли с ним в порядке. И вернется ли он сюда.

К своему рабочему столу, стоящему рядом с балконной дверью, где лежат цветные карандаши в открытом ящике и несколько папок с бумагой. К развешанным по стенам наброскам, среди которых лозы шиповника, усыпанные цветами, и пара портретов Чондэ. В профиль, с растрепанными волосами и умопомрачительно длинными ресницами, каких нет в реальности. Замер, поднеся сигарету к губам, словно задумался, смотрит куда-то вдаль и, кажется, в дурном настроении. Переплетение тонких линий и штрихов передает его с ужасающей точностью.

В квартире Чунмёна он был всего два или три раза, а без него будто всё видит впервые. Глупо сидеть здесь и ждать. А ещё глупее бежать искать. Поэтому первым попавшимся карандашом он пишет записку: “Только попробуй не вернуться”, оставляет на столе и уходит.

Чунмён не возвращается к ночи. И к утру. А Чондэ курит сигареты пачку за пачкой, поминутно поглаживает металлический зуб, висящий на шее под футболкой, чтобы ближе к сердцу, и не может сосредоточиться ни на чем. Потому что мысли забиты пропажей. Он наводит порядок во всех шкафах на кухне, отчищает ванную комнату до стерильной чистоты. От безысходности переставляет половину своей библиотеки с полки на полку и едва не плачет как девчонка, найдя партитуру “Сказок Гофмана”.


***

Чондэ подтягивает одеяло повыше, чтобы согреться, на балконе засыпать прохладно. Уже третья ночь идёт, как пропал Чунмён. В голове насмешкой кружится бодрое: «...Oh’ we could fly right up to the sky. The things we’ve been dreaming of. And how real they would seem. A midsummer night’s dream…»** А настроение стремится к абсолютному нулю. Вернее, не собирается оттуда подниматься. И Чондэ поздно понимает, что на входной двери пискнул замок.

— Где шлялся? — смотреть прямо в глаза, вцепившись руками в подлокотники, благо этого не видно под одеялом. Он не боится Чунмёна, боится, что тот увидит беспокойство. Хотя двухдневная щетина и круги под глазами выдадут с головой.

— Были дела. — Тот присаживается на корточки рядом с креслом, а потом осторожно ведет пальцем по острой скуле Чондэ.

— А позвонить? — он, наконец, перестает терзать подлокотники и убирает чужую руку от лица.

— Ты как мамочка… — улыбка украшает чуть обветренные губы. Этот мерзавец ещё и выглядит отдохнувшим в отличие от.

— А ты как идиот! — срезает он неуместное веселье. — Или ты думал, что если я видел …. вот это вот, — странный жест руками призван иллюстрировать превращение. — То теперь можно махнуть хвостом и не приходить домой?

— Если честно, так и думал, — смущенно отвечает Чунмён. — Думал, в квартире засада из шамана, ведьмака и команды охотников на приведений в двух составах.

— А сразу рассказать ты не мог? — Чондэ продолжает возмущаться.

— А как ты себе это представляешь? Здравствуйте, я — Ким Чунмён. Оборотень. Истинный. Приятно познакомиться. Так?

— Ну, примерно, — тянется неуверенно, ибо сдавать позиции уже поздно. Тем более он сам понимает, что его не слишком бурное отрицание существования оборотней и отношения с одним из них как-то не вписывается в понятие “нормально”. — И часто с тобой такие… припадки случаются?

— Это у тебя припадки на нервной почве, — обижается Чунмён. — Я же говорю — я истинный! Ипостась меняю по желанию и мере необходимости.

— Извини. А чего ты тогда испугался? — вопрос натыкается на недоумение. — Ну, когда я зашёл?

— А, это… Защитный механизм и напоминание, что двойственность не всегда хорошо. Страх является катализатором для завершения процесса обращения. Есть теория…

— Даже теория?

— Слушай, я сейчас вообще обижусь и обратно уйду, — в этот момент Чондэ цепляется обеими руками за плечи Чунмёна. — Оборотни — разумные существа, если ты не заметил.

— Заметил. Поэтому сейчас мы как два разумных существа — homo sapiens и homo lupus — заткнемся и пойдем спать.

— Вместе?

— Боишься?

— Безумно.


***

Спать в обнимку не очень удобно. И жарко. Но Чондэ немного страшно разжать руки. Он сквозь сон прислушивается к дыханию и зарывается носом в пепельную макушку, окунаясь в ауру привычного запаха.

Будильником работает Минсок. Иногда Чондэ подозревает, что тот всё время только и делает, что работает.

— Доброе утро, — он силится разобрать который час, но безуспешно.

— Какое утро! Чтобы через час был в редакции! У нас обсуждение обложки! — голос слышно даже без включения громкой связи, поэтому телефон от уха приходится отодвинуть. — Только попробуй опоздать! Я тебя…

— Знаю, сожрёшь и не подавишься. Почему я не ядовитый? До скорой встречи, радость моя.

Вылезать из постели очень не хочется. Тем более что Чунмён лежит рядом, смотрит снизу и хитро улыбается. За что получает легкий поцелуй в нос от Чондэ, прежде чем тот убегает в ванную. Встающим после полудня и опаздывающим на совещание завтраки не положены. Да и количество поцелуев резко сокращается из-за нехватки времени. Чондэ меньше всего хочется сейчас уходить, но необходимо. Потому что Минсок слишком много сделал, чтобы добиться для него права голоса, и подвести будет попросту подло. Он запрыгивает в первые попавшиеся вещи, подходящие под определение “нормально”, а перед уходом задерживается в дверях.

— Никуда не уходи.

— Ещё чего, — выдает поскучневший Чунмён и поправляет сползающую с плеча тельняшку. — Мне надо к своему редактору съездить. К вечеру вернусь.

Мнение Чондэ не то чтобы кого-то сильно волнует, но его внимательно выслушивают. Два с половиной часа потрачены на рассмотрение приблизительных макетов. И всё-таки книгу решают оформить обложкой, от которой не тянет тошнить кроликами или радугой. Фактически на этом его участие в проекте завершено, и теперь можно вздохнуть с облегчением. И, возможно, напиться, потому что последние дни пагубно отразились на психике.

От тишины в квартире становится не по себе. Однако Чунмён обнаруживается на балконе в обществе книги.

— Настолько скучное чтиво, что ты дрыхнешь на моём балконе? — Чондэ осторожно гладит плечо сидящего в шезлонге Чунмёна, который по всем признакам упал в объятия Морфея и возвращаться не собирается. — А если подкрадется кто?

— Ко мне? — скалится тот в ответ. — У меня не только тонкое обоняние, но и острый слух.

— Насколько острый? — интересуется в сугубо практических целях.

— Тебе воспринимаемый диапазон герцев и децибелов назвать? — вкрадчиво уточняет Чунмён. — Или достаточно сказать, что иногда тебя слышать было очень интересно? — Чондэ быстро соображает, о чём речь, но ещё быстрее краснеет. Значит, он знал и о чувствах, и о желаниях и молча наблюдал. Но провалиться сквозь землю не получается. А возмущаться уже как-то поздно.

— Вот теперь точно нужно выпить, — эта мысль кажется самой здравой за день. Всё-таки Чондэ переоценил объем лояльности к знаниям о существовании теневой стороны реальности и отдельных её представителей. — Как остроухие оборотни переносят крепкий алкоголь?

— Прекрасно. Особенно по праздникам.

— Какие праздники?

— Мою манхву напечатают отдельным томом.

— Поздравляю, — Чондэ и правда рад, даже кратковременно забывает о своём позоре.


Стол перекочевывает на середину балкона. Последние лучи солнца скользят по краям двух стаканов и теряющим остроту граням кубиков льда. Когда половина бутылки бурбона оказывается перелитой в два желудка, Чондэ доходит до стадии: “Хочу всё знать об оборотнях”. И он не настолько пьян, чтобы не соображать, что спрашивает, просто алкоголь подогревает интерес и заставляет забыть об ошибках прошлого. Душа требует новых.

— Ты какой-то странный… — слово "оборотень" всё ещё кажется не очень подходящим для серьезного обсуждения проблемы. — Homo lupus. Не кровожадный и воспитанный. — Чондэ хочет добавить — нежный, но сдерживается.

— Конечно, проще представить оборотня как не контролирующую себя тварь, оставляющую каждое полнолуние во дворе дома растерзанный труп, — заключает Чунмён. — Проще принять, если тварь жуткая и безмозглая, живущая только инстинктами. А ещё лучше, когда ночная. В темноте-то от страха вообще глаза можно вылупить.

— А ты вроде безобидный?

— Я не безобидный, я — разумный. Сам скажи, какой прок жрать соседей? Ах, да, — вспоминая историю о предыдущем жильце своей квартиры. — Некоторых, конечно, хочется. Но, во-первых, целого человека съесть — это надо постараться — желудок не резиновый. Во-вторых, расчленёнка на газоне портит вид двора. В-третьих, возникают проблемы с конспирацией, когда часто начинают появляться трупы. В-четвертых, не ты ли говорил, что пробовать на вкус выросшее в городе себе дороже?

— Резонно, — соглашается Чондэ и примеривается глазом к бутылке, налить ли ещё или подождать. Осторожность тает вместе со льдом в широких стаканах. — А как ты стал таким?

— Я не стал. Я таким родился, — Чунмён катает на языке колючий алкоголь, и не особо заметно, чтобы пьянел. Как говорится, "ни в одном глазу".

— Так, с этим разобрались. И ты кусаешься, — тот согласно кивает и поднимает пустой стакан, с просьбой налить. Чондэ берет бутылку, продолжая озвучивать мысль. — Меня кусал, иногда до крови. Тогда почему я…, — и замолкает, потому что дальнейшие предположения с воем на луну и рычанием в пустой квартире звучат глупо.

— Потому что волчья сущность — не бешенство, через укус не передается, — нравоучительно проговаривает Чунмён.

— А серебра не боишься? — исследовательский интерес зудит шилом в известном месте.

— Не очень, — отвечает он, щурясь. — Так, отдай бутылку. А то ещё допьёшься до проверки бредовых теорий на практике.

— Всё-таки ты какой-то неправильный оборотень, — сообщает Чондэ, когда бутылку из сжатых пальцев выдергивают без видимых усилий, отставляют куда-то на противоположный край стола. А его самого тянут за руку наверх, вынуждая встать, и ловят в объятия.

— Из тебя принцесса Аврора тоже не ахти, я же не жалуюсь.

— Ещё бы ты жаловался. Зачем оборотню принцесса? — интересуется Чондэ, запуская ладони под неизменную домашнюю тельняшку и оглаживая ямочки на крестце.

— И правда, ну их этих принцесс.



________________________________________
* "...Ночь любви дарует нам блаженство опьяненья. Нежных роз вдыхаем мы волшебный аромат. О, краткий миг наслажденья, Подари нам, любовь, Краткий миг наслажденья, Желаний дивный сад. Сад желаний… Дивный сад..." Для атмосферности и нагнетания романтики возьмём поэтический перевод баркаролы из оперы "Сказки Гофмана", выполненный Ю. Димитриным

**  "...О, мы могли бы вознестись прямо к небу. То, о чём были наши грёзы. И насколько реальными они показались бы – Летние полночные мечты..." Строчки из песни Э.Пресли "Tonight is so Right for Love", которая является джазовой обработкой баркаролы Оффенбаха (перевод с сайта http://soundtrack.lyrsense.com)