Размер шрифта  Вид шрифта  Выравнивание  Межстрочный интервал  Ширина линии  Контраст 

Из другого теста

миниОбщее / 18+ / Джен
Алекс Крайчек Марита Коваррубиас
22 апр. 2017 г.
22 апр. 2017 г.
1
1.770
 
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
22 апр. 2017 г. 1.770
 
Секретные материалы
Основные персонажи:
   Алекс Крайчек
Пэйринг:
   Алекс Крайчек/Марита Коваррубиас
Рейтинг:
   NC-17
Жанры:
   Ангст
Предупреждения:
   BDSM, Нецензурная лексика, Кинк, Секс с использованием посторонних предметов
Размер:
   Мини, 5 страниц, 1 часть
Описание:
Молчим, мстим, трахаемся.

Публикация на других ресурсах:
С разрешения автора


— Убери свою граблю, ебаный обрубок.

Нас тут двое. Больше никто не говорит на английском. Правда, Мордастый болтать не любит, чаще посылает всех нахрен, либо играет с местными в кости.

Граблю здесь не любит никто. Таких, как я, все обходят стороной: для одних я калека, для других — пустое место. Или просто гнида, которая никому ничего дурного не делает, если не завелась в волосах. Сидит себе в углу и размышляет о жизни.

Тощий араб стучит по решетке и бормочет что-то на родном языке. Вся надежда только на Мордастого, но он опять глядит на мой протез, висящий на двух ремнях, с отвращением, так что становится понятно: этот переводить не будет.

Впрочем, по общей суматохе я всё понимаю без перевода. Наша станция. Мы с граблей выходим, а Мордастый с компанией остаются мотать свои сроки.

— Марита… — губы сами произносят ее имя. Потрескавшиеся от жары и жажды, от грибка, который заживо жрет заключенных. Мои губы — а словно чужие.

Её прислал Курильщик. Это становится ясно еще до того, как она отводит меня в душ. Арабы недовольны, они шумят в коридорах, стучат и переговариваются — неслыханное дело, чтобы для какого-то ублюдка посреди дня открыли душевую. Да еще и вежливо попросили всех съебаться из помещения. Всех — значит, всех. Включая надзирателей. Шум в коридорах вот-вот перерастет в восстание.

— Алекс…

Марита боится подходить ко мне близко. Она догадывается, по чему за эти два года я соскучился еще больше, чем по личной ванной комнате. Впрочем, и выходить за дверь Марита не стала. Терпеливо ждет, пока я вымоюсь.

Грабля болтается на душевой лейке, словно дохлый фламинго.

— Нехуево меня, да? — я смеюсь, замечая, как у Мариты округляются глаза, стоит повернуться спиной или боком. Еще бы… Местные охранники плевать хотели на права и свободы. Ты всегда рискуешь получить по почкам. Меня били везде и всегда. Еще бы, ведь за почки я не боялся. Я боялся за мертвый кусок пластика, к которому сейчас нагло подбираются капли воды. Обидно будет, если протез намокнет и потемнеет еще больше.

Без грабли я инвалид, чертов урод, до которого нет дела никому. Ни друзьям, ни закадычным врагам, ни ебаному начальству. Я — списанный материал. По крайней мере, с протезом и в одежде меня нередко причисляют к «нормальным». Или почти нормальным.

— Ты пришла извиниться?

— За что? — Марита краснеет и отворачивается. Ни дать ни взять — драная кошка. Светлые пряди разбросаны по плечам, словно седые паутинки, волосы прилипли к щекам — еще бы, Тунис не радует прохладой даже вечерами.

— Ты предала меня.

— Или ты меня предал. Тебе не приходило в голову, что я уже заплатила сполна за собственную веру?

Приходило. Еще как. Она несколько лет была подопытной крысой. Странно, что ей вообще удалось выжить. Все-таки не так уж мы отличаемся друг от друга. В ней тоже есть что-то от неприметного грызуна с бледным хвостом.

— Поможешь? — Душ приходится выключить, хоть теплая вода и приносит небывалое удовлетворение.

Марита поворачивается, собираясь, видимо, сказать что-то едкое, она думает, что я попрошу ее избавить меня от Синдиката, вытащить отсюда и отпустить на свободу. Мне пока неясны ее планы, но вряд ли есть шанс, что я буду спокойно топтать дороги Мексики.

— Что...?

— Поможешь с этим? — своей единственной рукой я беру граблю. Бережно, как старую подружку или ребенка. Шарниры скрипят — давно стоило их смазать, — но в этой проклятой тюрьме главной задачей было выжить. И сохранить то немногое, что у меня есть. Говорят, крысы очень сильно привязываются к своим вещам.

— С протезом?

— Помоги пристегнуть. Или тебе больше нравится пялиться на мой член?

Как забавно работает мозг человека. Марита и правда, как по команде, опускает взгляд на мой орган. Смущенно моргает и хмурится, словно маленькая девочка, которую только что обманули.

— Я не пялюсь.

— О да, малыш, пялишься, — я подаюсь вперед, замечая, как ее щеки окрашиваются в пунцовый цвет. Грабля снова скрипит. Безжизненные пластиковые пальцы задевают стены. Я морщусь. За пару лет в Тунисе пластик покрылся черными пятнами, да и культя отросла, теперь протез нещадно натирает. Но мне плевать. Главное, иметь хотя бы такую, но всё-таки руку. Бриться уже не получается, но натянуть штаны я всё еще способен. Только сейчас не думаю, что это так уж необходимо. Марите всегда нравилась моя задница.

— Давай уже, иди ко мне, — командую я. Марита покачивается на носках, но умудряется устоять на месте. Ее так и влечет ко мне. — Маша, твою мать, помоги мне надеть протез.

— С каких пор ты стал такой беспомощный?

Что я слышу, детка? Это сарказм? Крысеныш научился кусаться? Что ж, самое время обтесать тебе зубки.

Я ловко хватаю Мариту за талию, толкаю к стене, на мгновение теряясь в воспоминаниях о ночи на русском корабле. Эта тварь увела у меня из-под носа вакцину!

…Но как она тогда стонала.

— Думаешь! — почти ору я. — Я не могу. Напялить. Эту. Хуйню. Сам?

— Не можешь. Иначе зачем просить?

— Тебе нравилось это делать. Раньше.

Марита молчит. Я прижимаюсь к ней мокрым телом, так что теперь ее рубашка насквозь пропитывается водой и потом.

— Застегни, — я отстраняюсь и прислоняю протез к культе. Никак не могу пристроить так, чтобы не выть от боли, паршивый протез, как назло, не подходит. Марита пялится на меня глазами гребаного олененка Бэмби.

— Тебе нужен новый протез.

— Ах да, я ведь заказал его на Рождество начальнику тюрьмы. Жаль, что меня выпускают на пару месяцев раньше. Ничего, отправит посылкой.

Марита вздыхает и берет граблю своими тонкими длинными пальцами — осторожно, с трепетом. Разглядывает мою припухшую культю, всю в беспорядочных шрамах и мозолях. На ее лице написаны отвращение и жалость — о да, всё как я люблю.

— Теперь ты точно пялишься.

— Тебе нужен антибиотик. Пока не началась гангрена.

— Гангрена чего, блядь? — меня распирает смех. — Гангрена всего Алекса Крайчека? Да я уже заживо сгнил в этой тюрьме.

Она молчит. Сначала поглаживает прохладными пальцами мою шею, потом то, что осталось от плеча. Становится легче. Больно, но легче, словно к горящей коже приложили пакет со льдом. Или комариный укус намазали «Звездочкой».

— Мари…

— Ш-ш-ш, — она приподнимается на носочки и целует меня в плечо. Ее губы скользят по шее, щекам, покрытым четырехдневной щетиной… Не помешало бы побриться.

Но сейчас всё это отходит на второй план. Горячая, живая, пахнущая ромашковым мылом и моим потом — Марита Коваррубиас. Опасная, но манящая. Как подросток, пялюсь на ее грудь. Под промокшим бельем видны торчащие соски. Мой член, давно позабывший что-либо кроме прохладного пластика грабли, тут же встает. Эй, дружок, не так быстро!

Я прижимаюсь к Марите и не чувствую сопротивления. Сначала решаю, что свихнулся, и это определенно так, потому что из ее груди вырывается стон удовольствия.

— Пристегни, — снова прошу я.

Марита ловко застегивает ремешки протеза, я вздрагиваю от ноющей боли — чертовы мозоли определенно планируют лишить меня траха. Сердце стучит в висках, жесткая ткань джинсов кажется почти блаженством по сравнению с грубой искусственной граблей. Можно было бы пользоваться своей единственной рукой, только левой мне нравится больше.

— Ммм, — стонет Марита в мое ухо, прижимаясь ближе. С застежкой ее джинсов приходится повозиться, она неловко переступает с ноги на ногу, путаясь в упругой ткани.

— Погладь, — я вообще не способен на адекватные команды. Два года без бабы. Два ёбаных года. — Его погладь.

Марита гладит. Она сжимает мой член прохладными пальцами и неуверенно скользит по нему, боясь сжать слишком сильно. Ручки трясутся, как у девчонки.

— Да сильнее же, крошка.

— Алекс…

Я запускаю руку в ее трусики и довольно ухмыляюсь, ощущая, какая она там влажная, какая горячая. Марита вздрагивает. Она подается вперед, двигая тазом. Подмывает спросить, сколько времени секса не было у нее, но я молчу как партизан, боясь выдать ей свое состояние. На деле… я готов рыдать от кайфа.

Грабля тихо скрипит, когда я подаюсь вперед. В голову приходит полубезумная идея, от которой я буквально шизею. Мозги готовы взорваться от напряжения. Впрочем, Марита наверняка не будет против. Я разгибаю скрипящий сустав грабли и опускаю ее ниже, направляю правой рукой, касаюсь пухлого клитора (или чего-то определенно похожего). Марита стонет, но отстраняется, словно испугавшись.

— Стой смирно.

Взгляд испуганного олененка возвращается. Как в ебаной американской сказке.

— Что? Страшно?

Марита кусает губу, по ее раскрасневшемуся лбу ползет капелька пота. И хочется и жжется, да?

— Зачем ты?..

— Потому что пока еще могу, — пластиковые пальцы скользят в нее, заставляя Мариту застонать вымученно и хрипло. Она боится, что я сделаю что-то не так, потому что ничего не чувствую. А мне не страшно. Примерно по той же самой причине, а еще потому, что я искренне презираю всех женщин, чьи имена начинаются на М.

— Алекс, — выстанывает она мое имя, когда протез скользит дальше, буквально вжимая ее в стену. Я хватаюсь правой рукой за трубы, чтобы не упасть, поворачиваюсь, позволяя протезу свободно скользить внутри Мариты. Иначе не получится. Суставы без смазки работают хреново.

Культя отзывается болью. Боль усиливается и поглощает меня всего, стоит увеличить темп. Марита стонет, кусая губы до красноты, и двигается, исступленно хватаясь за мои плечи.

Член горит огнем. Мне кажется, что я сейчас подохну. Приходится вцепиться в ее волосы и потребовать:

— Дрочи! Быстрее, мать твою. Быстрее!

Марита бросает на меня измученный, затуманенный взгляд, но ее рука оживает, пальцы сжимают ствол проворнее и с той самой силой, которая так нужна мне для разрядки.

— Блядь… — я задыхаюсь от боли, стараясь удержаться на ногах. Матерки эхом разносятся по душу. — Да, блядь…

Марита не смотрит на меня, лишь лихорадочно что-то шепчет, мотая головой. Белые волосы, прилипшие к щекам, уже мешают ей дышать.

Я сам не понимаю, в какой момент она кончает, потому что на меня обрушивается волна боли, заставляющая колени подкоситься. Я забрызгиваю спермой стену и падаю на мокрый пол общей душевой, старательно уберегая граблю от удара. Перед глазами лишь заржавевшая лейка душа с замершими на ее кромке каплями воды. Одна из них падает на мои губы, у нее мрачный привкус крови.

— Алекс, — голос Мариты кажется хриплым. Она откашливается где-то в стороне, шуршит одеждой, моет руки в старой покосившейся раковине.

— В порядке, — бросаю я ей. Просто нужно немного времени. И снова нужен душ. Я буду в порядке. Крысы любят грязный секс.

— Я… буду в коридоре, — произносит она. На этом всё и заканчивается. Мы оба знаем, что никаких разговоров после не будет. Мы сделаны из другого теста. Мы не жалеем, не любим, не говорим. Молчим, мстим, трахаемся.

— Пять минут, — я поднимаюсь и включаю душ. Смываю с себя пот и грязь, смываю с грабли пряный запах женского тела. Смотрю на темнеющий пластик. Когда-то ее советовали не мочить. Какое это имеет значение сейчас, если через пару часов мы наконец будем в аэропорту…

Плечо ноет от боли, так что протез лучше не снимать, всё равно надеть обратно не получится — культя наверняка опухла. Но всё это вторично перед самой главной проблемой…

В желудке урчит. Крысеныш хочет жрать.
Написать отзыв
 
 
 Размер шрифта  Вид шрифта  Выравнивание  Межстрочный интервал  Ширина линии  Контраст