Лежачий камень

миниромантика (романс), юмор / 13+ слеш
25 мая 2017 г.
25 мая 2017 г.
1
1642
 
Все
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
 
Название: Лежачий камень
Автор:  Lavender Prime
Бета:  Estimada
Рейтинг: PG-13
Пейринг: Конрад/Юури
Жанр: романс, юмор
Размер: мини
Краткое содержание: Конрад очень старался принимать Юури любым и не давить на него
Дисклеймер: всё - Томо Такабаяши и Темари Мацумото
Примечание: POV Конрада на ситуацию «Не платонически»

Его величество Шибуя Юури Хараджуку Фури, 27-й мао Шин-Макоку, был абсолютным и законченным геем. Очевидный и непреложный факт для каждого, у кого были глаза и немного мозгов.
И Конрад уже не знал, как к этому относится.
Юури любил мужчин – всегда, он всегда предпочитал их общество обществу женщин, но что в 15 было подозрительным, на двадцать первом году жизни мао стало бесспорным. К его чести, Юури отличался широтой взглядов: с одобрением оглядывал ловкие и поджарые фигуры солдат, откровенно любовался тонкими гибкими фигурками юных аристократов и восхищенно пялился на крупных мускулистых мужчин. В последний раз Конраду пришлось чуть ли не отдирать его от Адальберта, уведя прочь под совершенно надуманным предлогом, потому что еще немного – и Юури бы начал водить пальцем по накачанному бицепсу фон Гранца, как восторженная фанатка. И фон Гранцу это бы, несомненно, понравилось.
Впрочем, иллюзий насчет Юури не осталось ни у кого. Например, знал ли сам Юури, почему в Замке не осталось ни одного юного и пригожего лакея? И почему Гвендаль заменил практически всех стражников внутренних покоев на не самых симпатичных (по меркам мазоку, конечно)? Хотя Юури все равно им тепло и одобрительно улыбался: как уже говорилось, его диапазон приемлемого был крайне широк. Может, с точки зрения Гвендаля, мао не стоило путаться с прислугой, но Конрад сомневался, что для Юури этот довод имел бы хоть какое-то значение, если бы мао решился обратить на кого-то внимание.
Потому что – и от этой мысли Конрада всегда пронзала тупая боль – Шибуя Юури Хираджуку Фури со своей гомосексуальностью не собирался делать ничего.
Абсолютно ничего.
Он просто жил с ней.
И никогда, ни при каких обстоятельствах не собирался следовать своим инстинктам. Или потакать своим желаниям. И, похоже, планировал прожить всю жизнь таким, как сейчас – одиноким ласковым геем.
Смутное беспокойство начало глодать Конрада еще тогда, когда Юури начали сниться непристойные сны. Он точно мог сказать, когда они начались: Юури почти исполнилось шестнадцать, он прибыл в Шин-Макоку, чтобы отпраздновать свой день рождения. И первое, что сделал по прибытии – выкинул Вольфрама из своей спальни.
Не слушая никаких возмущенных воплей и не обращая внимание на начавшие тлеть шторы.
Юури тогда твердо и спокойно повторил свое решение, попросил слуг помочь Вольфраму собрать и перенести вещи и ушел, не допуская даже мысли, что по возвращении вечером в спальню та будет не пуста. «Воистину королевское достоинство», – пробормотал Гюнтер, а Конрад подумал, что это неспроста. Чуть позже отловленный им Юури немного неловко пояснил, что давно этого хотел, а тут вот, настала пора… Он неуклюже развел руками, чуть виновато глядя на Конрада, и смущенно сказал, что теперь ему было бы неловко и, ну, неудобно спать рядом с Вольфрамом. Конрад кивнул, поняв, Юури облегченно вздохнул, и больше они эту тему не затрагивали.
Юури постепенно взрослел, его жизнь в Шин-Макоку продолжала бить ключом, и на фоне всех бурных событий крошечные шажки мао по осознанию собственной ориентации были практически незаметны. Конрад, как мог, облегчал ему путь, встречая каждый стыдливый намек полной и безоговорочной поддержкой, постоянно в той или иной форме донося до него «Мы любим тебя таким, какой ты есть, и твои предпочтения ничего в этом не изменят». И втайне радовался, что, возможно, именно с его помощью нелегкий процесс самоосознания прошел без явных срывов: учитывая резкие первоначальные протесты Юури против Вольфрама, это определенно было достижением.
Теперь они с Вольфрамом дружили, но все, включая Конрада, понимали, что дружба – все, что осталось Вольфраму после того, как мао всеми способами донес, что не хочет его в качестве любовника. Хотя Вольфрам и сейчас был бы не против переспать с мао, хотя его чувства уже порядком поблекли. Но кто бы мог окончательно разлюбить Юури? Конрад по себе знал, что это невозможно.
Но точно так же Юури отверг Сарареги, и вот это было уже странно. Шинзоку соблазнял мао улыбками и жестами, словами и взглядами, Юури млел и велся, как баран, но ровно до того момента, как начинались действия. Тогда он мягко отстранял Сарареги и настойчиво и ровно (как тогда, с Вольфрамом) раз за разом повторял, что они только друзья. Конрад неоднократно видел, как Сарареги, бессильно кусая так и не целованные губы, остается стоять около двери королевской спальни – куда, как шинзоку думал, его уж сегодня непременно пригласят. Король Малого Шимарона первые пару лет был уверен в своем успехе, полагая, что время и пробуждающаяся сексуальность Юури играют на его стороне, и был очень, очень неприятно удивлен, поняв, что это не так. Но мао в своем решении был тверд, и к настоящему моменту разочарованный Сарареги сократил общение до одних лишь писем.
После отъездов Сарареги Юури некоторое время всегда ходил с мечтательным видом, и весь двор затаивал дыхание, ожидая его действий. Но Юури ничего не делал, совсем ничего, и его разбуженная шинзоку чувственность понемногу успокаивалась. А долгие взгляды на мужчин – оставались.
Если бы Юури смотрел на кого-то с тоской в глазах, с внутренней борьбой, с мучительным желанием, Конрад вылез бы из кожи, чтобы донести до своего мао, что в этих потребностях нет ничего дурного, и приложил бы все усилия, чтобы тот объяснился со своим избранником (даже если самому Конраду после этого вновь пришлось бы учиться улыбаться с оледеневшим сердцем). Но Юури только разглядывал всех, не теряя при этом своей внутренней теплоты и радостного отношения к жизни и никого особо не выделяя. И, кажется, совершенно не мучился какой-то недозволенностью или неспособностью перешагнуть свои принципы.
Все это сводило с ума.
Конрад даже прибег к нечестному приему: начал давать уроки фехтования некоторым новобранцам прямо под окнами кабинета Юури. А после уроков – подавая им пример, снимал с себя мундир и рубашку и обливался холодной водой из-под удачно расположенного рядом садового крана. Если Юури хотел наслаждаться мужскими телами и вставшими от холода сосками – пусть наслаждается, решил Конрад. Мао честно прилипал к окну в нужные минуты, пока Гюнтер не оттаскивал его, Конрад часто чувствовал на себе его взгляд, а когда после этих тренировок поднимался в кабинет мао, Юури выглядел раскрасневшимся и взволнованным. Скорее всего, именно Гюнтер и нажаловался Гвендалю; вскоре старший брат вызвал Конрада к себе и, нахмурившись, велел прекратить эти провокации. И добавил, что мао должен решить все сам. Конрад молча подчинился, хотя это означало конец приятному ощущению, что, несмотря на количество полуголых солдат вокруг, Юури смотрел на него и только на него.
Конрад не любил самообман.
Юури не любил самообман тоже, поэтому, уловив общее настроение, достаточно быстро начал вести себя по-другому: более открыто, особенно рядом с Конрадом. Применяя термины с Земли, ему до «выхода из шкафа» осталось лишь признаться во всем родителям, потому что всё остальное он себе уже разрешил. То есть, конечно, не всё, Юури, к облегчению Конрада, не стал обзаводиться атрибутами настоящего гея – коротенькими усиками, облегающей майкой и штанами в сеточку, – но к этому было близко. Мао теперь мог тихо, но восхищенно присвистнуть вслед какому-нибудь ладному пареньку, отпустить вполголоса двусмысленную шуточку, невзначай на миг прильнуть к Конраду всем телом, опалить его расстегнутый ворот горячим взглядом – и совершенно не стесняться всего этого.
И ничего, абсолютно ничегошеньки при этом не предпринимать.
Иногда от этого Конраду хотелось побиться головой о стену.
Он ценил доверие Юури, выбравшем его своим конфидентом, но терпение было на исходе. С тех пор, как мао исполнилось двадцать, и он стал окончательно совершеннолетним даже по меркам своей страны, с ним стало совсем тяжело. Например, пользуясь возможностями своего возраста, мао начал периодически ходить в интим-магазин, не краснея, и советоваться, какую смазку для самоудовлетворения купить взамен кончившейся. А еще есть пломбир с жадностью, не имевшей ничего общего с банальным стремлением охладиться – и даже слабо знакомый с трудами Фрейда человек понял бы, что Юури в этот момент представляет, что лижет отнюдь не мороженое. На месте пломбира Конрад кончил бы уже дважды.
Временами ему хотелось схватить Юури за плечи и хорошенько потрясти. Юури должен был, обязан был кого-нибудь уже выбрать, это невозможно, чтобы такой добрый, чистосердечный, заботливый, чудесный… так долго оставался совершенно один. И девственником. У Конрада было, что сказать на эту тему – если бы его хоть кто-нибудь спросил.
У него были смутные подозрения, что Юури ждал своего двадцатилетия: так же, как мазоку ждали своего шестнадцатилетния. Важный рубеж, на котором принимаются решения, определяющие всю дальнейшую судьбу. Но на самом дне рождения ничего не произошло, а наутро Конрад, привычно встретив мао для пробежки, поймал на себе его долгий, словно о чем-то вопрошающий взгляд – и покачал головой. Что бы это ни было, Юури должен был решить это сам. Не имело значения, как бы он был счастлив, если бы Юури выбрал его – Конрад любил достаточно, чтобы отпустить. Даже если на самом деле ему больше всего на свете хотелось прижать Юури к дереву и заставить позабыть все годы неудовлетворенности. Но юный мао был не готов.
Теперь же Юури исполнилось 21, он стал совершеннолетним даже по самым строгим законам США и Великобритании, и он ждал Конрада в его спальне, одетый в одну лишь ленточку на бедре.
И понимание, что это значило, выбило из Конрада дух и заставило остро прочувствовать каждый день этих бессмысленно прожитых не-вместе лет. Из-за его нерешительности. Из-за его благородства. Из-за их взаимного стремления подождать действий другого. Он улыбнулся и начал расстегивать мундир.
Пора ожидания прошла. Наступил период серьезных действий, и больше он ждать не будет.
Хотя, может быть, немного все же подождет – до первого хрипло выкрикнутого Юури «Еще!». И ни секунды дольше.