Шум моря

от moondrop
мидиангст, приключения / 18+ слеш
2 дек. 2017 г.
2 дек. 2017 г.
1
15644
 
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
 
Ну, давай, ударь меня, что ты медлишь?
У тебя от ярости скулы сводит.
Парки бросили нить, распускают петли –
нынче теплые шарфы не по погоде.
Нынче легче все, невесомей, проще –
нежный шелк, атлас, кружева на коже,
нынче все на запах, на вкус, на ощупь,
так что будь, пожалуйста, осторожен.
Не копи обид, не ищи причины
и не слушай шепота за плечами.
Подойди, ударь меня, будь мужчиной.
Может быть, тогда тебе полегчает. (с)


- Отпусти меня, — зло шипел Джулиан в стену, к которой его беспардонно и грубо прижимал тролль. Но Ингард молчал. Упорно, упрямо, жадно. Он всегда молчал в такие моменты и делал только то, что хотел, не слушая Джулиана. Ши даже не знал, слышит ли его Ингард и нагло игнорирует или просто пропускает слова и тон своего господина мимо ушей.

- Отпусти! Я приказываю тебе, — он дернулся, отжимаясь от стены, пытаясь высвободиться. Но оба знали — это бесполезно: тролль слишком тяжел для юного и тонкого, как тростинка, Айлила, а жар уже бежит по венам ши, заставляя закрывать глаза и прислушиваться к этим чертовым касаниям, ловить каждое движение умелых рук Ингарда, отвечать всем телом и тяжело, прерывисто дышать.

- Прекрати, Ингард, — в шепоте власть — из последних сил, — требование, приказ. Джулиан никогда не просит — по крайней мере своего тролля, своего рыцаря и своего ментора. Он приказывает, как положено ему по праву рождения. И тролль слушается. Обычно слушается. Но не сейчас. Джулиан запрокинул голову и беззвучно застонал, когда пальцы Ингарда скользнули под плотную ткань шосс и принялись ласкать.

Ши таял, млел, его тело безвольно подчинялось Ингарду. Он сам подчинялся Ингарду. Джулиан аэп Айлил, граф Уиллоуфорд, подчинялся своему вассалу, безродному троллю, который...

- На кровать, — горячий командный шепот прервал полную жгучего возмущения мысль.

Сильные руки обхватили его за талию, закинули на плечо, чтобы через несколько широких шагов, словно мешок с картошкой, швырнуть графа на огромную и массивную кровать под балдахином. Ингард навис сверху.  Раздался треск ткани — черный бархатный дублет поддался под уверенными пальцами тролля, словно паутинка. Худая, но жесткая ладонь ши со всей силы ударила Ингарда по лицу.

- Не смей рвать на мне одежду, — прошипел Джулиан.

На его слова не обратили внимания. Сильные руки перевернули ши на живот и рванули шоссы. Вуаль — через несколько часов здесь, в Грёзе, она восстановится. Но дело не в этом — Айлила бесила эта наглая самоуверенность и безнаказанность тролля. Словно он, граф, был дешевой подстилкой, к мнению которой можно не прислушиваться. Словно он существует только для него, Ингарда Фрайна — но... это так и есть.

Для Джулиана аэп Айлила его рыцарь был всем, альфой и омегой, небом и землей, реальным миром и персональной Грёзой. И ши присвоил его себе в отместку, сделал своим, посадил на короткий поводок, бесконечно мстя за свою от тролля зависимость.

Ему было десять, когда они познакомились. Ребенок, во взгляде которого была затравленность. Жить и не знать, кто ты такой, но знать наверняка, что ты другой. Не такой, как мисс Лэтэм или миссис Грин, как Эмили Спаун или Майки Роджерс. Не похожий ни на одного из детей в этом проклятом детском доме. Но почему? Почему? Джулиан не знал. Он и имени своего тогда не знал — не помнил, для окружающих оставаясь все тем же Натаниэлем Ли, чью душу выгнал, когда мальчику было шесть. Фея, растерявшая свою память и знание о том, что она такое, в долгой дороге из Аркадии в мир людей.

Он нашел сосуд, который в этом мире сможет защитить его от Банальности. Тонкие химерические сущности, пришедшие сюда из Грёзы, чьи тела и души состоят из Гламура, — фейри не в состоянии жить в этом мире так, как жили они в далекой Аркадии. Банальность — продукт человеческих душ, не верящих в сказку, не верящих в чудо, прекративших мечтать и видеть цветные сны, — убивает фей. Чтобы выжить, они занимают тела людей. Таких в этом мире называют подменышами. Сами они зовут себя китейнами. Многие из них словно оплетают душу человека и начинают существовать вместе, деля тело на двоих. Но то все больше простолюдины: богганы, слуаги, сатиры, даже тролли — тем более славящиеся своим благородством тролли. Ши же, гордые и прекрасные аристократы, как правило отказываются делить свою материальную оболочку с кем бы то ни было — даже с ее изначальным хозяином. Джулиан выгнал шестилетнего Натаниэля Ли, мать от которого отказалась еще в роддоме, и занял его место. С тех пор «Нат» начал видеть странные вещи, которые пытался объяснить сверстникам и воспитателям, — фея, что теперь жила в этом теле, видела проявления Грёзы в мире людей. Но оставшись без львиной доли своих воспоминаний, не знала сути этих видений, не понимала, что происходит вокруг нее.

- Ты видел русалку, Нат? — в него летит ком грязи.
- Ну-ка, покажи нам, мы тоже хотим посмотреть! — еще один.
- А позавчера он видел говорящую улитку!
- Да он все время что-то видит!
- Говорит, старая ива над озером — вовсе не ива и пыталась его сожрать!

Он скрючился на редкой и мокрой от дождя траве, закрывая голову руками, а они стоят вокруг и швыряют в него комья грязи. Уже бесконечно долго. Он чувствует эти удары — тяжелые и упругие шлепки. В некоторых комках попадаются камни, на коже останутся синяки. Вот грязь попала в голову и растеклась по волосам. Это особенно смешно. Его снова будут ругать, когда он вернется. Миссис Грин отругает его за испачканную одежду и грязь, которую он оставит везде, где будет проходить. А мисс Берджесс, милая Ирен Берджесс, будет его жалеть, смазывая йодом царапины, прикладывая лед к ушибам и приклеивая пластырь на сбитую в кровь скулу.

А потом он отомстит — когда его вызовет к себе в кабинет мисс Лэтэм. Ей давно уже пора быть замужем и иметь своих детей. Но она говорит, что ей не нужна другая семья — у нее есть ее цыплятки, пятьдесят сирот всех возрастов, которых она собрала в своем уютненьком детском домике «Приют Чарльза Харпера», здесь, в самой глуши Аризоны. Мисс Лэтэм души не чает в своих ягнятах, хоть и строга. Он давно это понял. Потому, когда он придет к ней, он будет смотреть на женщину грустными своими серыми глазами, кусать губы и рассказывать о том, что мальчишки его ненавидят. Он даже будет почти плакать. Он будет манипулировать ею, неосознанно, исподволь. Он оставался Айлилом, даже не помня этого. Умение использовать других и заставлять их делать то, что тебе нужно, текло у него в крови. Просто... сейчас он еще слишком молод и ничего о себе не знает, его Кризалис только-только начался.

Ингард укусил его за плечо. Больно. Оставляя на белой коже ши яркие отметины, узнаваемые с первого взгляда. И теперь Айлилу придется быть очень осторожным, чтобы никто и никак не заметил этих обвиняющих улик. Чтобы не вскрикнуть от боли, Джулиан ткнулся лицом в подушку. Он давно научился давить крики и стоны в самом их зародыше, или позволять себе самую малость, утыкаясь лицом во что-то мягкое, поглощающее звуки. Потому что здесь, в Грёзе, в замке Айсидора аэп Айлил, и там, в мире людей, в особняке Ирвина Фитцджеральда, слишком много слуг. А отец, если узнает, что Джулиана и его рыцаря связывает не только клятва вассала и господина, будет очень, очень зол. И тогда уже никакие его уловки, никакая магия не помогут юному графу исправить положение. Он горячо выдохнул в подушки и беззвучно застонал, ощущая, как пальцы Ингарда проскальзывают между ягодиц и начинают мягко поглаживать.

И Джулиан отвечал. Искренне, жарко, от всей души. Он всегда отвечал Ингарду, как бы ни ругался, шипел, обзывал того и сопротивлялся. Всегда наступал момент, когда он сдавался, не в силах больше противостоять этим жадным уверенным рукам с мозолями от меча на ладонях, этому горячему и страстному дыханию у уха, силе и воле, с которыми тролль переступал через приказы своего сюзерена, заставляя того хватать воздух ртом и мучительно кривить красивые губы в удовольствии. Потом Джулиан будет обвинять его в насилии, во всех смертных грехах, будет отыгрываться на своем рыцаре — с особой изощренностью... Но это потом. А сейчас горячий язык Ингарда медленно заскользил вдоль позвоночника, и у ши по  коже прошла мелкая дрожь. Он застонал в подушку. Тонкие, но сильные бледные пальцы вцепились в простыню, а сам он прогнулся, невольно приподнимая бедра. Здесь и сейчас он принадлежал троллю без остатка, позволяя тому все. Позже он будет ненавидеть себя за свое безволие — как много раз до, как будет много раз после. Ингард укусил его за загривок, и ши обдало жаркой болезненной волной.

К десяти годам он почти научился не подавать виду, что рядом с ним существует совсем другая реальность. Он игнорировал огромный говорящий мухомор в саду и летучую мышь с него размером, что обосновалась в кабинете миссис Грин. Он очень старательно и успешно избегал Грёзу, что, казалось, была повсюду. Нет, он не знал, с чем его сознание имеет дело, но некоторые общие законы для себя вывел. Но как можно игнорировать хватающие тебя за ноги растения, он не знал. Он спотыкался, падал, пытался выдернуть ногу — на ровной аллейке, вокруг которой только скамеечки да трава. Он вздрагивал посреди урока, когда из только ему видимой старой-престарой штукатурки вываливался кусок и с грохотом падал на пол. Он уже давно перестал даже пытаться пояснить людям, которые видят только лишь побеленные, после недавнего ремонта стены, обычные вишни, яблони и сирень в саду, что же видит он. Он научился быть совсем не вежливым и не разговаривать со странными существами, которых и животными-то не назовешь, но и людьми — тоже, что порой (счастье, что очень редко) появлялись в этих краях и, видя его, пытались завязать беседу. Он уже давно ходил на приемы к психологу детского дома, мистеру Арчеру.

Но игнорировать здоровую красно-черную птицу с огромным изогнутым хищным клювом и кривыми когтями он не мог. Она кинулась на них, когда они играли в футбол.

- Нат, пас! — а он замер, с ужасом глядя на пустое место перед собой. Пустое — для них.

Нервы его не выдержали, и он кинулся бежать. Сломя голову, через бордюры, клумбы и кусты.

- Псих! — кричал ему вслед Эндрю Гиллан.
- Скоро на нас кидаться начнет.
- Да не посмеет.
- Да ладно. Он же теперь дерется в ответ.

Птица догнала его и кинулась, сбивая с ног. Он упал, пролетев пару метров, а потом еще катился и катился по траве, чувствуя, как камни больно утыкаются в ребра, как ушибся локтем, как рассек о ветку лоб. Он скрючился, закрывая голову руками, ожидая, что с секунды на секунду его схватят сильные когти и разорвут на части.

- Милорд, вы в порядке?

Натаниэль открыл глаза и чуть отвел в сторону руку, чтобы осторожно глянуть на говорящего. Он не знал этого голоса — или просто не узнавал. Склонившись, на него озабоченно смотрел сильный смуглый и светловолосый мужчина. Через человеческие черты которого проглядывали другие, дикие, пугающие. Глаза мальчика расширились и он отчаянно дернулся, порываясь бежать. Прочь, прочь от этого здорового и крепкого не-человека с массивной челюстью и острыми зубами, которые стали видны в улыбке. Незнакомец словил его за руку. Натаниэль вздрогнул, затравленно посмотрел и снова собрался в клубок.

- Отпустите. Отпустите меня! — он все еще пытался выдернуть руку.
- Успокойтесь, милорд. Старайтесь сконцентрироваться на моей человеческой внешности. Слышите меня? — мужчина говорил спокойно, дружелюбно и очень почтительно. Пальцы его наконец разжались, позволяя Натаниэлю забрать руку. — Меня звать Эштон Фостер. Я тоже видел эту красно-черную птицу.

Эти слова оказались паролем, ключом к душе и доверию мальчика. Здесь и сейчас. Затравленность и страх ушли из взгляда, губы, сжатые в тонкую нитку, расслабились и задрожали.

- Вы, правда, ее видели? — все еще недоверчиво спросил он.

Мужчина кивнул. Он смотрел на юного ши и недоумевал, как тот оказался здесь, в полном одиночестве. Как давно у него начался Кризалис, сколько он живет в человеческом теле и есть ли здесь кто-то, способный объяснить фее, что с ней происходит? Судя по красивым чертам человеческого лица — давно. Судя по страху и непониманию, которые он, Ингард, видел в глазах ребенка, никто из окружающих не принадлежит к китейнам, чтобы рассказать мальчику о странной реальности вокруг него.

- Натаниэль! — к ним, запыхавшись, подбежала раздраженная миссис Грин. — Натаниэль Ли, ты снова за свое?!

- Доброго дня, — вежливо, но настойчиво перебил ее Ингард, отвлекая внимание на себя. — Я — Эштон Фостер. Мы договаривались, что я приеду сегодня.

- А, мистер Фостер, — нервно улыбнулся Оливия Грин, кидая на Натаниэля резкий, недовольный взгляд. — Очень приятно. Этот наш воспитанник, — она указала на мальчика, который совершенно подсознательно пытался укрыться за широкой спиной мужчины, — немного... странный. Юный возраст, буйная фантазия. Извините за такую встречу. Оливия Грин.

- Да нет, все нормально, — заверил он и коснулся плеча ребенка, словно успокаивая. — Давайте пойдем к вам в кабинет, миссис Грин, и заодно отведем мальчика в медпункт.

И они пошли. Этот незнакомый мужчина, который назвался Эштом Фостером, занял собою все внимание завуча по воспитательной работе, не давая той в очередной раз окрыситься на воспитанника. А Натаниэль шел рядом, повинуясь большой и сильной, а главное — теплой руке на своем плече, и то и дело кидал на высокого, очень высокого и крепкого мужчину удивленные и растерянные взгляды.

Он был таким, как и сам Натаниэль. Сейчас, когда страх сошел, мальчик очень четко это понимал. Человек и не-человек одновременно. Смуглый и светловолосый с синими глазами, приятными чертами лица и открытой улыбкой — и бледнокожий, до того, что кожа имеет голубой оттенок, с копной темных волос и — он только сейчас заметил! — небольшими рожками на лбу. Этот гигант, что проступал сквозь человеческие черты Эштона Фостера, был колоссально высок. Сколько же в нем? Восемь с лишним футов? И к поясу приторочены ножны с мечом. Но несмотря на эту невероятную разницу в обличьях, глаза у мужчины оставались одинаковыми в обеих... ипостасях? Невозможно-синие, глубокие и удивительно добрые.

Натаниэль вдруг понял, что он может видеть четче то одну, то другую внешность Эштона Фостера, если постарается всмотреться. Мальчик сузил глаза, концентрируясь на человеческих чертах, и смуглый мужчина, словно почувствовав этот взгляд, посмотрел на мальчика и подмигнул ему, сжав уверенные пальцы на остром плече. И напряженные мышцы ребенка расслабились от этого простого, но надежного жеста. Ему показалось, он наконец-то встретил родственную душу. И пусть этот незнакомец выглядит страшно и дико, пусть на нем, сквозь обычные джинсы и оранжевую футболку проступает клепанный кожаный доспех, они — одинаковые. Одного поля ягода. Синекожий гигант и бледный тонкий, как тростинка, мальчик с темными волосами, косым разрезом больших серых глаз и острыми скулами. Чуть позже новый воспитатель, отдав юному аристократу все положенные по статусу и этикету почести (чем немало удивил мальчика) расскажет ему, что он, Натаниэль Ли, — ши и у него должно быть свое имя феи. А сам Эштон, которого среди фейри зовут Ингардом Фрайном, — тролль, сын самого благородного и доблестного из племен китейнов.

Джулиан схватил ртом воздух, а затем вцепился зубами в подушку, давя очередной стон. Оставив на бледной коже ши достаточно красноречивых отметин, Ингард стал мучительно нежен. Перевернув своего сюзерена на спину, он принялся покрывать стройное тело томительными, изматывающими душу поцелуями-бабочками, что порхали от плеча к ключице, от соска к животу и всякий раз, замерев, оставляли после себя яркий красный след.

- Хватит издеваться, — рывками прошептал Джулиан, отчетливо понимая, что рыцарь его дразнит и тянет, тянет, испытывая выдержку ши. Но, конечно же, его никто не послушался. Ингард заглянул в серые глаза подростка, усмехнулся и поднял бледную ногу, аккуратно, но уверенно придерживая за пятку. Губы заскользили по коже. Язык очертил щиколотку, зубы легко сжались, лишь намечая укус. И выше, выше потекли поцелуи, пока не замерли под коленкой. Тролль лизнул и двинулся дальше. Теплые мягкие губы ласкали внутреннюю сторону бедра, заставляя Джулиана закусывать губу. Чем выше поднимался вдоль ноги Ингард, тем жарче становилось ши. Низ живота уже давно тянуло желанием, и вот сейчас очередной поцелуй отозвался в паху горячей болезненной волной. Подросток едва слышно застонал — от удовольствия и досады. Пьяные глаза смотрели на темный купол балдахина, не видя ничего.

Зубы тролля сомкнулись на нежной чувствительной коже бедра — Джулиан вздрогнул и невольно вскрикнул, тут же зажимая рот рукой.

- Что ты делаешь! — зашипел он на рыцаря, пытаясь сесть.

Но Ингард резко задрал ему и другую ногу, заваливая ши на спину. Редки были те случаи, когда тролль позволял своему подопечному и господину делать, что ему пожелается. Здесь, в постели главным был он. Здесь все было так, как хочется ему. И Джулиан будет задыхаться, стонать и сходить с ума согласно его, Ингарда, разумениям. Он словно мстил своему сюзерену за все намотанные на кулак нервы, за все бессонные ночи, за все пренебрежительное барское отношение. В постели он будто отыгрывался за перепады господского настроения, за кнуты и пряники, за ласковые теплые взгляды, чуть прохладную ладонь на щеке, щекочущее дыхание на шее и улыбчивые искорки в обожающем взгляде, что словно по щелчку сменялись холодным хозяйским презрением, которое обдавало Ингарда ледяным душем. Чтобы не расслаблялся, чтобы знал свое место. Чтобы никогда не смел быть выше своего сюзерена. Джулиан держал своего рыцаря на коротком поводке, не давая вздохнуть полной грудью. И в то же время он не давал троллю приблизиться к своему ши. Это ранило, ранило глубже, чем любой меч. В самое сердце — большое любящее сердце тролля.

И когда иссякало терпение и не было больше никаких сил убеждать себя, что это у Джулиана просто такой несносный характер, он срывался и мстил. Мстил со всей злостью, что в нем была, со всем раздражением, бешенством. Отыгрывался за попранную гордость и преданность, за осмеянную любовь. Мстил с выворачивающей наизнанку душу нежностью, надрывным обожанием и болезненной чуткостью.

Здесь, в постели, не он подчинялся — а подчинялись ему. Он вил из Джулиана веревки, он заставлял ши стонать, задыхаться и сгорать от желания. А потом выгибаться и раскрывать рот в беззвучном крике, сжимая пальцы на простыне. Он был прекрасным любовником: самым лучшим, самым чутким, самым умелым. Он доставлял своему ши такое удовольствие, которого тот не переживал больше никогда и ни с кем. Ингард словно пытался привязать подростка к себе — хоть так, хоть через постель, — не зная, что тот и так привязан к нему крепче некуда.

Или знал, но... Но всякий раз было чертовски больно, когда своенравный подросток в отместку сбегал с кем-то из своих многочисленных поклонниц и поклонников. Он красив, чертовски красив в человеческом обличье, этот Джулиан аэп Айлил. Он привлекает внимание  не только женщин, но и мужчин. И совсем не обязательно в сексуальном смысле. Ши прекрасен, он вдохновляет и воодушевляет, он окружен своими мечтателями — и без зазрения совести пьет их Гламур. Окрылять для того, чтобы отобрать все до последней капли, и бросить, не оставив способности мечтать. Это было одно из любимых занятий Айлила. Он, Ингард, будучи благим, был не в силах этого понять, и тем более принять. Он мог только молча сжимать зубы, когда ши в очередной раз пропадал из поля его зрения.

На следующее утро, или через сутки, двое, трое Джулиан появлялся — и по глазам было понятно, изменял тот Фрайну или нет. В наглом высокомерном взгляде отчетливо читалась вся правда о том, что ши делал без своего рыцаря. Он словно бы и не старался скрывать подобное, раз за разом кидая вызов. И глядя в эти улыбающиеся глаза, на тонкие изогнувшиеся в усмешке губы, тролль бил. Нет, не избивал, срываясь в эмоции, а просто отвешивал тяжелую болезненную оплеуху, от которой у Джулиана всегда звенело в ушах и тот невольно отступал на шаг. А в следующее мгновение горячие губы тролля находили губы Айлила, и Ингард начинал наказывать.


- Почему вы назвали меня милордом, мистер Фостер? — спросил Натаниэль, когда спустя несколько дней они смогли остаться наедине на достаточное время, чтобы поговорить.

- Потому что вы — ши, милорд, — будто бы это все объясняло! Новый воспитатель упорно был с ним удивительно вежлив и почтителен, когда вокруг никого не было.

- Ши?

- Да, милорд. С чего мне начать свой рассказ? С того, кто такой этот синий здоровяк, которого вы видите за моим человеческим обликом? — он скорее разговаривал сам с собой. Ингарду еще не доводилось самостоятельно воспитывать фею, служить ей опорой до тех пор, пока китейн не вспомнит о себе хоть что-то, не усвоит порядок вещей, существующий в их двух мирах. — Или, наверное, будет лучше начать с того, кто все мы такие?

- Все мы? — Натаниэль смотрел на тролля широко раскрытыми глазами, и Ингард в который раз удивлялся, насколько человеческий облик мальчика стал похож на истинный облик феи. Насколько сильным должен быть китейн, живущий в этом теле, чтобы так изменить его черты по своему образу и подобию. Он видел детские фотографии этого ребенка в детдомовских альбомах — и Натаниэль Ли мало походил на того, с кем сейчас разговаривал Ингард.

- Да. Судя по всему, я первый из китейнов, кого вы встретили. Но нас — фей — много.

Феи. Мальчик поверил. Почему ему было не верить человеку — пусть пока будет «человеку», ведь слово «фея» еще не прижилось в его сознании, — что где-то там, на всем Земном шаре живут десятки, сотни, тысячи таких же, как и он сам, если вот он, Эштон Фостер, стоит перед ним и он явно не человек. И относится он к Натаниэлю Ли — «сумасшедшему», «чокнутому», «обманщику» — намного лучше всех его сверстников вместе взятых. Он хотел верить — это было жизненно необходимо — и он поверил. И доверился.

Было в этом доверии какое-то особое детское счастье. Возможность расправить крылья. Знать, что хотя бы один человек рядом с тобой поверит твоим словам и не воспримет их в штыки. Знать, что у тебя есть отдушина, уши, которым можно высказаться, не опасаясь. И даже если мистер Фостер будет слушать его с неохотой или не будет вообще, он уж точно не будет считать Натаниэля чокнутым.

- И да, — продолжил тролль, обламывая ветку с куста, — мое настоящее имя — Ингард Фрайн. И если вы, милорд, ши, то я тролль. Только на людях, пожалуйста, зовите меня Эштоном Фостером. Думаю, вы знаете почему. — Натаниэль кивнул.

К моменту начала Танца Грёз, мальчик знал о феях все, что знал о них тролль. Ингард не скупился на рассказы и не утаивал ничего от того, кого невольно начал считать своим господином всего лишь по праву рождения. А юный ши впитывал все как губка, слушая Фрайна жадно, ловя каждое слово о себе подобных. Была в этом живая, насущная потребность — раз за разом утверждаться в знании, что он такой не один, что где-то там у него могут появиться друзья или, может быть, даже родственники. Оставаясь наедине с троллем он с упоением произносил его настоящее имя, словно прикасался к чему-то запретному. Натянув одеяло на голову и спрятавшись ото всех своих соседей по спальне, он шептал это имя перед сном, словно перекидывая мост между Миром Осени, где правит бал Банальность, в Грёзу. Он смаковал настоящее имя Фрайна, уж коли не мог вспомнить своего. Он почти присвоил его себе, сделал своей единоличной тайной, к которой имел право прикасаться только он.

Натаниэль достаточно быстро свыкся с мыслью, что он аристократ. Уже через несколько недель — или самое большее месяц — его перестало приводить в замешательство обращение «милорд» и крайне уважительное отношение к нему Ингарда. Более того, он стал воспринимать это как что-то, само собой разумеющееся. Словно потерявшая воспоминания фея только и ждала этого, привычного для нее отношения, словно помести Натаниэля в родные для него условия — и он вспомнит все. Но вот какие условия были для него «теми самыми», Ингард не знал. Равно как и к какому из Домов принадлежит ши.

Как-то утром Фрайн заметил, что его подопечный непривычно возбужден. Обычная меланхолия, что часто бывала на его лице и ограждала Натаниэля от лишнего внимания сверстников, сейчас сменилась горящим, слегка лихорадочным взглядом и румянцем на бледных щеках. Когда, наконец, после окончания занятий он смогли встретиться в условленном месте — дальней части сада, что скорее напоминала рощу, — мальчик кинулся к Фрайну и вцепился в крепкую руку тролля.

- Меня звать Джулиан! — почти выкрикнул он, дрожа от возбуждения. — Мое имя среди фей — Джулиан!

- Приятно познакомиться, милорд, — улыбнулся Фрайн и склонился перед мальчиком в поклоне. — Теперь я буду звать вас «лорд Джулиан», если вы не возражаете.

Ши не возражал. Он только кивнул, счастливо улыбаясь, и наконец выпустил руку мужчины.

- Я лежал, уже почти заснул. Или совсем заснул — не могу сказать! — и я вспомнил, видел...  мне приснилось... я не знаю... — Натаниэль, нет, Джулиан, растерянно посмотрел на тролля, в попытке объяснить.

- Неважно как — важно что, — подбодрил его тот. — Рассказывайте, милорд.

- Я видел мужчину — лица не помню, — но точно знаю, он мой отец. Он звал меня «Джулиан» и «мальчик мой». Гладил рукой по щеке. Да, это был отец!

- Отлично. Имя отца? Титул? Дом? Что-то еще вспомнили, ми... лорд Джулиан?

Мальчик отрицательно покачал головой.

- Нет, ничего. На отце была одежда черного цвета. Как думаешь, это цвет знамени?

- Без понятия. Не все и не всегда носят одежду цветов Дома. Но даже если и так, среди Домов ши много у кого на гербе присутствует черный. Так просто не вычислить. Но не стоит грустить, милорд, — уверенная ладонь легла на худое мальчишечье плечо, — все вспомнится. Это ведь самое первое воспоминание, которое вернулось к вам. Все впереди.

- Спасибо, Ингард, — как-то слишком серьезно ответил ши.

Дальше пошло немного легче. Рассказы тролля перемежались воспоминаниями. Яркие картины, что всплывали перед глазами Джулиана. Они много рассказывали о быте прошлой жизни, но мало о нем самом. Это бесило, раздражало юного аристократа — невозможность понять, кто же ты есть на самом деле, до каждой детали. И он срывался — на Ингарде чаще всего.

Чего уж греха таить, получив в жизни опору, мальчик стал уверенней и спокойней. Затравленность во взгляде и вечная готовность драться начали постепенно уходить, сменяясь надменным равнодушием и презрением к своим сверстникам. Кто они, эти простые смертные, эти идиоты, чье единственное назначение — стать вместилищем для феи. Он категорически не понимал, почему же Ингард не выгнал душу человека, когда вселился в это тело. Зачем делить с кем-то бесполезным тело, идти на уступки и мириться с чужой сущностью, если можно забрать сосуд в безраздельное и единоличное пользование. Тролль объяснял это милосердием и справедливостью. Джулиан не понимал. И не хотел понимать. Он просто отказывался быть милосердным к тем, кто кидал в него комья грязи, дразнил и бил, когда он, в очередной раз не справившись с наплывом Грёзы, выставлял себя посмешищем из-за своего странного поведения. Нет, он не собирался и не хотел их прощать. Только не этих глупых смертных, из которых получается отличный источник Гламура.

Фрайн разозлился, когда понял, что делает его подопечный.

- Лорд Джулиан, нельзя отбирать у смертных весь Гламур, — холодно сказал он, усадив мальчика перед собой на стул. Он запер дверь своего кабинета, намереваясь серьезно поговорить с ши.

- Почему? — упрямый вопрос в лоб.

- Потому что после этого они теряют способность мечтать.

- Ну и что? Смертных много: одни не могут — могут другие.

- Смертный, который не может мечтать, рано или поздно покончит с собой. Не все, но многие.

- Ну сам сказал, не все. Людей на Земле почти семь миллиардов — одним больше, одним меньше.

Ингард застыл, не зная, что сказать. Жесток, слишком жесток и равнодушен! Откуда это в Джулиане? Ведь еще только вчера он тепло и благодарно улыбался, прижимаясь к троллю, когда тот нес его в медпункт со сбитой коленкой.

- Ты сам говорил, нам нужен Гламур, чтобы жить. Иначе Банальность убьет нас. Я не хочу умирать.

- Да, я это говорил, — Фрайн вдруг стал жестким, — но не смейте убивать в смертных мечту, — отчеканил он.

- Не смей мне приказывать, — ши гордо вскинул голову. — Не забывай, кто ты есть, Ингард Фрайн. И кто есть я.

Ребенок поднялся со стула и направился к двери, всем своим видом сообщая, что продолжать этот разговор он не собирается. Ингард сжал зубы, вдруг понимая, что ему отчего-то слишком больно — ученик, подопечный жестко и холодно поставил его на место. Любимый ученик, любимый подопечный. Худая рука провернула ключ, и ши распахнул дверь, за которой стояло несколько детей из группы Натаниэля Ли.

- До свидания, мистер Фостер, — робко улыбнулся Джулиан, мгновенно натянув на себя маску почти примерного воспитанника. Из голоса ушли эгоистичные, капризные и властные ноты — только послушание и дружелюбие. — Простите за то, что вам пришлось волноваться, — и он закрыл дверь.

- Что было? — услышал Фрайн голос одной из девочек. — Тебя ругали?

- Нет, все хорошо. Пойдем.

Несмотря на общую неприязнь, вокруг Джулиана всегда вилась стайка детей — сочувствующих, как их называл про себя тролль. И только сейчас он начал понимать, что дело вовсе не в сочувствии, а в желании самого ши — он окружал себя детьми и взрослыми, он вдохновлял их и воодушевлял, помогал мечтать, учил верить в сказку, заставлял эту веру искриться, а затем забирал у смертных Гламур. Сначала по наитию, а теперь и вполне сознательно. Неужели неблагой, мелькнула у Ингарда неприятная мысль, и троллю стало не по себе. В горле появился жесткий комок, который он не смог проглотить с первой попытки.

А уже вечером Джулиан убежал в дальнюю часть сада, зная, что тролль последует за ним — в любом случае, — и радостно кинулся к тому, как только Фрайн вышел из кустов под старые яблони.

- Я соскучился, — заявил ши, тут же приникая к нему и обнимая за талию. И он смотрел на Ингарда чистыми и ясными глазами, в которых было столько тепла и потребности быть рядом, что тролль не смог отстранить от себя мальчишку.

Еще несколько часов назад этот бессовестный юнец со знанием дела и каким-то садистским удовольствием окунул Фрайна с головой, а сейчас льнет, словно котенок, требуя тепла. Кто как не Ингард знал, насколько для этого конкретного ши важна поддержка, насколько ему нужно крепкое плечо рядом, на которое сможет опереться этот побег, чтобы вырасти — здесь, среди чуждых ему существ. Вряд ли он когда-либо сможет забыть взгляд, полный страха и затравленности, вряд ли сможет забыть, как задрожали в облегчении бледные губы при первой их встрече. Тролль сдался. Широкая ладонь легла на темную макушку и мягко растрепала волосы. Он уже знал, он будет рядом с Джулианом до тех пор, пока нужен ему. Пока эти тонкие пальцы требовательно сжимаются на его ладони, молчаливо прося о поддержке и защите. Только когда этот ши окрепнет настолько, что сможет дальше идти один, тогда он посмеет оставить его, лорда Джулиана.

А лорд тем временем уже тянул Ингарда к поваленной яблоне, чей ствол в густой и влажной тени старых летних деревьев местами покрылся мхом. Он усадил тролля, а сам уселся ему на колени и обвил рукой сильную шею. Фрайн не заметил, как подобное стало правилом. Все началось весной, после дождя, когда весь сад стоял мокрый, умытый, сверкая радужными каплями на лепестках цветов в лучах закатного солнца. Мокрой была трава под ногами, мокрым был ствол поваленной яблони. Чтобы милорд не испачкал одежду, за что наверняка потом получит от миссис Грин, которая откровенно недолюбливала мальчика, Ингард усадил его к себе на колени.

С тех пор мальчишка все чаще и чаще забирался к нему на руки, так отчаянно приникая к крепкой и теплой груди тролля, что Фрайн не мог согнать его — морально не мог. Он не знал, о чем думает ши, прижимаясь лбом к его ключицам, но было в этом жесте что-то, что заставляло Ингарда только молча сглатывать подступающий к горлу комок. Так, наверное, дети прижимаются к отцу, когда слишком плохо. Джулиан искал тепла, которого никогда не знал Натаниэль Ли, семью, которая осталась только в неясных, мелькающих воспоминаниях об Аркадии. Кто знает, доведется ли ему встретить ее здесь, в Мире Осени? Или проклятие ши разъединит Джулиана с его родителями, братьями и сестрами навсегда? Не лучше ли в таком случае их даже не вспоминать, чтобы потом не тосковать по навсегда потерянному?

- Ты ведь не оставишь меня? — он услышал потерянный голос ши и ощутил, как теплое дыхание пробирается под рубашку. Джулиан поднял руку и беспомощно вцепился в клетчатый рукав. — Не оставляй, пожалуйста.

- Я не оставлю, милорд, — сердце тролля вдруг болезненно дернулось от этой доверчивости, в груди заныло.

- Прости за сегодняшнее, — очень тихо, совсем переставая быть гордым аристократом. На коленях у Ингарда сидел потерянный и одинокий ребенок, для которого он, Фрайн, был единственной опорой и защитой.

- Все хорошо, милорд. Вам совсем не надо извиняться, — большая ладонь коснулась темных волос ши и мягко погладила. Он простит Джулиану все на свете — что уж говорить о словах, брошенных в порыве эмоций.

Они сидели молча и наблюдали, как солнце, которое днем с трудом пробивалось сюда сквозь кроны деревьев, сейчас, на закате, заливало стволы и цвет яблонь теплым червленым золотом. Золото лилось на мужчину и ребенка, подсвечивая светлые волоски на сильных надежных руках, в которых сейчас, как в колыбели, полулежал ши. Казалось, что тело тролля отлито из светлой меди и окружено светящимся закатным ореолом.

- Ингард, — заговорил Джулиан, когда солнце уже спрятало край за лежащим вдалеке городом.

- Да, милорд? — тролль скосил глаза на мальчика и снова принялся смотреть на рыжий диск светила.

- Ты можешь звать меня просто Джулианом?

- М? Зачем?

- Тебе так нравится звать меня милордом?

- Э, нет. Тут дело не в нравится, — он ощутил, как мышцы ши напряглись, а через секунду тот сел прямо.

- Пойдем обратно — скоро ужин, — Джулиан соскочил с колен тролля и быстрым шагом направился к кустам, за которыми начинался благоустроенный детдомовский сад.

- Милорд, постойте, — но мальчишка не остановился. Он шел, расправив плечи и гордо подняв голову. Ингард знал, ши обижен. — Джулиан!

- Не надо, — не оборачиваясь, он нырнул в заросли.

Ингард нагнал мальчика через несколько секунд. Вернее будет сказать, чуть не сшиб того, следом вылетев за ним из кустарника. Джулиан стоял, ошарашенно глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Не было детдомовского сада, не было спортивной площадки, не было самого детдома — везде, насколько позволял обзор, был яблоневый сад в самом цвету. Все ветки были усыпаны крупными чуть розоватыми цветками, с которых от малейшего дуновения ветерка, сыпались лепестки.

- Как так? — ошарашенно спросил мальчик, даже не обратив внимания, что тролль чуть не сбил его с ног.

- Это Грёза. Мы в Грёзе, милорд, — Джулиан резко повернул голову и пронзительно глянул на Ингарда. — Я не хотел, чтобы кто-то из детей или — еще хуже — воспитателей увидел нас.

- И мы каждый раз были в Грёзе? — раздраженно спросил мальчик, понимая, что тролль прав. Он бы хотел отругать его, обозвать дураком, но Ингард, черт побери, прав! И это злило.

- Да, милорд.

- Тогда верни меня в Мир Осени, — приказал Джулиан. — И научи, наконец, так же переходить из одно мира в другой.

- Хорошо, милорд. Научу. Но придется дождаться Танца Грёз, когда вы <i>ощутите</i>, кто вы есть. А сейчас — вернитесь, пожалуйста, в кусты, чтобы вы вышли из них, а не появились из ниоткуда.

Кинув на тролля злой взгляд, мальчишка нырнул в кусты. А когда вышел из них, перед ним был привычный детдомовский сад с его спортивной и игровой площадками, с двухэтажным приземистым зданием и аккуратными клумбочками, за которые миссис Грин готова была сдирать шкуру живьем.

Джулиан изогнулся, сжимая зубы. Руки его прочно обхватили торс тролля, впиваясь ногтями в крепкую спину. Всякий раз ему было больно. И жарко, и томно, и мучительно сладко, от того, как боль, смешанная с наслаждением, расползалась по телу. Ингард всегда был осторожен, но никогда не щадил. Когда можно было во время ласк подготовить так, чтобы после них боль практически не ощущалась, Фрайн всегда предпочитал добавить к удовольствию диссонирующую ноту. Особенно в такие разы, как этот. Он наказывал ши, что снова позволил себе пропасть на несколько дней и развлекаться черт-те где и черт-те с кем. Проклятые деньги герцога — не будь их, мальчишка был бы ограничен куда больше.

Здесь, в замке Айсидора аэп Айлил в Грёзе, в поместье Ирвина Фитцджеральда в Мире Осени, Джулиан распустился, умудряясь при этом внешне оставаться примерным сыном и почти целомудренным юношей. Он внимательно слушал отца, он максимально соответствовал его требованиям, не забывая при этом о себе — Джулиан ведь тоже был Айлилом, кровь от крови, плоть от плоти. И пожалуй, на интуитивном уровне он был куда большим Айлилом, чем многие представители Дома. Да, возможно, ему еще не хватало опыта, но тот факт, что он умудрялся вертеть герцогом, говорил о многом. Ингард пытался достучаться до мальчишки, донести до его сознания, что хотя бы с отцом так нельзя, но старания были тщетны — все, что он мог, молча сжимать зубы.

Ши вело от ощущения Ингарда внутри. Даже лежа он ощущал, как кружится голова, как бешено бьется в груди сердце, как хочется кричать и стонать от восторга и удовольствия. Именно в такие минуты приходило ощущение, что тролль безраздельно принадлежит ему и только ему. Он подавался навстречу, превозмогая начальную боль, он обхватывал ногами широкую сильную спину, ощущал под пальцами бугры мышц — и сходил с ума. О если бы, о если бы только можно было кричать!

Ингард вошел до конца и замер, глядя в серые глаза господина своими синими, почти ледяными. Здесь и сейчас из них напрочь ушло обычное тепло, остался только гнев, абсолютно хмельной от удовольствия. Наслаждение его было ничуть не меньшим, чем у Джулиана, но было приправлено злостью. «Ну и чего стоят твои шавки, к которым ты сбегаешь? — спрашивал взгляд. — Не смей этого делать. Иначе я убью тебя».

Но ши смотрел ему в глаза и улыбался. Сквозь боль, сквозь гримасу удовольствия. Они оба знали: Ингард не причинит Джулиану вреда. Это было нечестно, несправедливо: ши вытягивал из него жилы, а Фрайн не мог ударить настолько же больно в ответ. Только так, только в постели — наказывать и знать, что потом мальчишка будет беситься, обвинять его, грозиться пожаловаться отцу — но так и не пожалуется. Никогда. Только лишь будет защищать своего рыцаря от любых нападок членов Дома. Но черт побери, несмотря на всю преданность подростка, эта самодовольная улыбочка, полная пьяного наслаждения бесила. Он резко двинул бедрами, отчего ши снова выгнулся под ним с беззвучным стоном.

Чертов Ингард! Зачем же так больно! Но плевать, он готов терпеть любую боль, лишь бы быть рядом, лишь бы видеть в этих синих таких ледяных сейчас глазах желание быть единственным. Он бесится, его тролль всегда бесится, когда кто-то еще прикасается к нему. Дурак Ингард, он такой дурак.

Он долго, нескончаемо долго шел к этой близости, которая позволяла ощутить такую нужную единоличную власть над троллем. Пусть так, хотя бы так — Джулиан не жалел и никогда не будет жалеть. Глупый упрямый Фрайн, он всегда сопротивлялся, когда ши хотел быть ближе — словно не понимал, насколько важно подростку полное доверие. Он отказался сменить человеческое имя на имя феи, предпочитая оставаться для окружающих Эштоном Фостером. Он делил тело с человеком и был с ним ближе, намного ближе, чем когда-либо сможет подпустить Джулиана. Тролль напрочь отказался выгонять душу человека, предпочитая сосуществовать вместе. О как же ши ревновал! Он сжимал зубы и кулаки, зная, что в жизни его рыцаря был и есть кто-то, кто может составить ему конкуренцию, кто-то, через кого Ингард не решится переступить даже ради своего господина. Это просто сводило с ума — наличие в жизни <i>его</i> тролля, <i>его</i> рыцаря, <i>его</i> ментора, <i>его</i> самого любимого на свете существа кого-то еще.  

Фрайн никогда не рассказывал о своей семье в Мире Осени. Почему? Считал, что ши этого знать не нужно? Просто не доверял настолько? Или не воспринимал подростка достаточно серьезно, чтобы посвятить его в глубины собственной души? Эти потайные уголки сводили Джулиана с ума, заставляя сгорать от обиды и ревности. И потому он творил, сам не зная что. Он бесился и психовал, он злился, он загонял тролля в углы, он ненавидел и сам же от всего этого страдал. Для юного, эгоистичного и самовлюбленного аристократа было невыносимо знать, что фея, занимающая собою весь его мир и которой он готов отдать себя полностью, дорожит кем-то еще. И потому он мстил. Раскаивался, требовал прощения, получал и мстил снова.

Сам не понимая, что он творит, Джулиан толкал их отношения... куда? Нет, он не отдавал себе отчета в своих отчаянных попытках заставить Ингарда жить только ради себя. Глупый, глупый мальчишка — если бы тогда ему хватило ума понять...

- Стой, Джулиан, остановись! — голос тролля раскатился по развалинам старой замковой башни.

Они часто приходили сюда заниматься фехтованием. Тролль начал учить его некоторое время назад. И вдруг оказалось, что юного графа бесят все эти любопытные взгляды, наблюдающие за ними из тенистых галерей замка, из-под зарослей вьюна, что, повинуясь воле садовников, свил навес в ветвях раскидистого дуба, из-за кустов жасмина и роз.

Кор-Эринор уже который день шептался о третьем, младшем, аркадианском сыне Айсидора аэп Айлил, герцога Дьюфола, что появился в замке буквально несколько недель назад. Признаться, герцог мог только надеяться на то, что кто-то из его истинной семьи окажется в Мире Осени. Потому, когда на пороге его особняка в человеческом мире появились тролль и ши, он очень удивился. Вглядевшись в черты стоящего перед ним мальчика, Айсидор на несколько мгновений замер, затем провел ладонью по коротко стриженной аккуратной бородке и вдруг обнял. «Джулиан!» — было единственное слово, которое он произнес тогда, похлопывая сына по спине.

А после все завертелось-закрутилось. Джулиан был первым из аркадианской семьи герцога, кроме самого Айсидора, конечно, кто пришел в Мир Осени в это время и в это место. Глядя на положение дел рационально, мужчина запретил себе надеяться увидеть кого-то из родных. Дела в реальном мире он собирался передать своему человеческому сыну, который оказался богганом. Но кому передать титул и фригольды? Хотя, по большому счету, после изгнания из Аркадии для ши все это уже не имело значения. С окончанием жизни в смертном теле для них заканчивается все. Наверное, это были просто пережитки прошлого. Айсидор морально был готов брать приемного сына из высокородных Айлилов, но тут появился Джулиан.

По Кор-Эринору поползли шепотки, полные недовольства, едкой зависти, осуждения. Это же Айлилы — чему тут удивляться. Тролль бы предпочел, чтобы его подопечный, пройдя ритуал Благословения и Фиор-Риг, повзрослел в детском доме, а там уж, покинув его стены, они бы придумали, как жить дальше. Меньше всего Ингарду, с его впитавшимися в кожу и душу понятиями о благородстве и честности, хотелось жить среди неблагих Айлилов. Не имея чести встречаться с представителями этого аристократического Дома лично, он не раз слышал от других, что фригольды Дома скорее напоминают гадюшники, где все плетут интриги друг против друга. Сейчас он мог убедиться в этом лично. О нет, в лицо Джулиану или ему, низкородному троллю, никто ничего и не думал говорить — все мило улыбались и радовались обретению нового законного господина. Но за спиной... Ингард просто физически ощущал, как в воздухе растекается яд сплетен и осуждений. Порой от скрытых взглядов у него по коже пробегала мелкая дрожь.

Джулиан же, наоборот, казалось, попал в свою стихию. Он либо не обращал внимания, либо очень быстро начинал действовать в ответ. Тогда, на скромное предложение Фрайна остаться жить вдвоем вне фригольдов, принадлежащих герцогу, мальчишка только вскинул бровь. «Ты что, хочешь, чтобы я всю жизнь до смерти так и промаялся в нищете? — едко усмехнулся он. — Мне надоело. Я хочу видеть своего отца. Ты — сбежал из своей семьи, а я — своей никогда не имел». Возможность наконец урвать у жизни лакомый кусок, получить то, что положено ему по праву рождения, заставила Джулиана пренебречь тем фактом, что тролль <i>уже</i> для него стал семьей. Больше, чем семьей. Он приказал — Ингарду оставалось только подчиниться.

- Остановись! — Джулиан не реагировал, продолжая пробираться сквозь обломки обрушившейся крыши, что успели порасти мхом и плющом. —  Ваше Сиятельство! — через силу крикнул тролль.

Подросток остановился и медленно повернул голову, глядя на рыцаря поверх плеча. Он запыхался и плечи его поднимались и опускались, но всем своим видом он являл стать и благородство. Ингард подошел почти вплотную.

- Джулиан, прекращай дурить, — он коснулся черного бархата дублета. Ши дернул плечом. Сколько раз у них уже происходил разговор подобного толка? Да сотни, тысячи, наверное! И каждый раз одно и то же: нежелание слушать и слышать, обвинения в эгоизме и равнодушии. И обида до тех пор, пока у Джулиана в голове что-то не переключится обратно и он не соблаговолит простить своего рыцаря. Ингард устал.

Казалось бы, пора научиться просто игнорировать. Махнуть рукой, уйти к себе и ждать, пока перебесится. И наверное, раньше этот номер бы прошел, но Джулиан стал старше и научился держаться без своего тролля дольше. Это раньше он буквально спустя несколько часов после ссоры уже улыбался Ингарду и льнул к нему, а теперь обида может длиться днями, наверное, даже неделями. Фрайн совсем не хотел проверять.

- Следи за языком, — холодно ответил ши, глядя на рыцаря с презрением и плохо скрываемой злостью.

- Прошу прощения, милорд, — хотя по-хорошему, отвесить бы ему затрещину — так, чтобы в ушах зазвенело. Но холодной войны с Айлилом Ингард не переживет. Нет, он был уверен, что в отношении него ши не будет строить козни — он будет просто самолично тонко и со вкусом изводить своего рыцаря. — Давайте поговорим, я прошу вас.

- О чем, интересно, — ведро сарказма. — О том, что ты недостаточно мне доверяешь, чтобы рассказывать о сокровенном?

- Мы уже сотни раз обсуждали это. Моя жизнь в человеческой семье осталась в прошлом.

- Именно. Конечно! Твое прошлое меня не касается! Удобно, правда? — ши наконец резко обернулся и смотрел теперь на Ингарда снизу вверх серыми своими глазищами. — Мне вот интересно, что там у тебя такое, что ты боишься мне рассказать!

- Я не боюсь, милорд, — очень осторожно, словно Джулиан — легковоспламеняющееся вещество. Да по сути, так оно и было. — Но это будет лишним. Лишним для вас знанием.

- Ты меня за идиота держишь?! — взвился подросток. Да, конечно, на мирный разговор с ним можно и не рассчитывать.

- Нет, милорд. Прошу прощения, — склонил голову тролль.

- Да что ты заладил — «милорд», «милорд»! Всегда эта граница, этот барьер — будто я тебе чужой!

- Нет, Джу...

- Будто я совсем, ни капельки не достоин доверия! Будто я настолько туп, что не смогу понять и принять твоего прошлого. Да даже если ты убил сотню, тысячу людей и фей — мне плевать! Потому что ты — это ты! — Он замолчал, тяжело дыша, и теперь буравил тролля взглядом. — Но тебе-то плевать на это! — худая, но сильная рука толкнула Ингарда в грудь. Джулиан развернулся и зашагал прочь.

- Боги, хорошо, я расскажу! — сдался Фрайн, глядя в удаляющуюся спину в черном бархате.

Джулиан остановился. Секунду или две стоял, глядя перед собой, затем обернулся:

- Что?

- Твоя взяла — я расскажу.

- Ты что, мне одолжение делаешь?

- Твою мать, Джул, хватит! — рявкнул Фрайн, уже едва сдерживаясь. Еще немного — и он за себя не ручается. Хозяин всего несколько раз доводил Ингарда до белого каления, и все эти малочисленные разы заканчивались плачевно. Судя по тому, как во взгляде ши мелькнул страх, тот понял, что перегибает палку. — Или ты молча слушаешь, или больше даже не смей заводить подобный разговор.

- Хорошо, — глухо ответил Джулиан. И уже поживее: — Пойдем сядем в тень — жарко.

Ничего особенного в прошлом Ингарда не было. Жизнь его была такой обычной и пресной, что Джулиан, наверное, даже разочаровался, не получив тайны, из-за которой он так долго терзал своего рыцаря. Сын фермера, Эштон вырос неподалеку от крупного города, где он ходил в школу. Мать мальчика умерла от воспаления легких, когда тому было шесть. Где-то за год до этого или чуть больше в ребенка вселился Ингард. Эштон, как и положено, стал странноватым, но на его рассказы о дивных существах вокруг родители реагировали спокойной улыбкой. Их семья вообще была мирной, дружелюбной и понимающей. После смерти матери отец и сын жили вдвоем. Фостер рос смекалистым да умелым, помогал отцу чем мог, а тролль — помогал ребенку.  Отношения с родителем были ровными, сын оправдывал ожидания — что еще нужно. Но когда мальчику исполнилось восемь, отец привел в дом женщину. И вот мачеха мириться со сказками пасынка о говорящих деревьях и бабочках с полруки размером и сверкающей пыльцой на крыльях отказалась. Вооруженный нейтралитет возник как-то сразу и по взаимному согласию. Хорошо, что в округе были другие китейны, которые присматривали за троллем, да поясняли происходящее. Он хотя бы имел возможность сбегать к ним и не видеть мачеху хоть целыми днями. Два года спустя у Эштона  родился брат, что еще больше натянуло отношения в семье. Отец, который откровенно устал жить меж двух огней, после рождения второго ребенка стал подсознательно занимать сторону жены. От этой несправедливости мальчишка бесился. И потому, как только он закончил школу, сбежал. Благо, ближайший фригольд был не так уж и далеко.

- Сколько ему? — не выдержав, перебил Джулиан. Такое ощущение, что дальнейшая жизнь тролля его не интересовала. — Твоему брату.

- Он твой ровесник, — спокойно ответил Ингард, предпочитая промолчать о том, что Джулиан, в общем-то, и сам мог посчитать.

- Как его звать? — холодное недовольство в голосе стало ощутимей.

«Начинается», — мелькнуло в голове у тролля.

- Майкл.

- Ты его любишь?

- А? — Ингард просто опешил от такого вопроса. — Слушай, Джулиан... Да это же бред!.. Ну конечно люблю — он мой брат!

- Сволочь, — холодно процедил ши, бледнея от злости.

- Стоп! Вот поэтому я и не хотел рассказывать. Самая обычная жизнь самой обычной деревенщины, но ты даже тут нашел, к чему прицепиться!

- Он не твой брат — он брат Эштона! — прошипел Джулиан сквозь сжатые зубы. Глаза его потемнели и теперь были скорее черными, нежели серыми. — Ты — Ингард Фрайн! Ты — китейн! Почему ты любишь Майкла Фостера? А нет, молчи! — ши вскинул руку, останавливая тролля, открывшего рот, чтобы ответить. — Потому что ты готов любить кого угодно, но только не меня. Я для тебя — ши, чертов неблагой Айлил, детдомовская сирота! Пустое место! Что — нет? Скажешь, не так?!

- Не так, — сухо отрезал Фрайн. Его начинало трусить — не то от злости, не то от невозможности донести до этого малолетнего, но толстолобого упрямца прописные истины.

- А как? Как?!

- Ты слепой идиот, Джулиан!

Ши задохнулся:
- Думай, с кем разговариваешь!

- Да заткнись ты! — сорвался Ингард и схватил ши за плечи. В синих глазах тролля была ярость. Бурлящая, бешеная ярость, которую он пытался унять, чтобы не убить господина — этого зарвавшегося, тявкающего щенка — здесь и сейчас.

Джулиан вытянулся струной и замер. Он стал еще бледнее, чем был до этого. Сердце колотилось и выскакивало из груди, кажется, даже ребрам было больно. В глазах — страх пополам с вызовом. И без того узкие губы сжались в бескровную нитку.

- Неужели до тебя не доходит, Джулиан аэп Айлил, неужели до сих пор не дошло: я люблю тебя! — говорить было трудно — Ингарду не хватало дыхания. Но он заставлял себя — только бы до этого спесивого малолетки дошло. — Неужели ты думаешь, что я не люблю, не полюбил тебя, после стольких лет рядом? После слез, которые ты так тщательно прятал, после разбитых коленок, после вечеров под яблонями, там, в Грёзе. После того, как ты доверил мне свое сердце, — неужели ты считаешь, что я тебя не люблю.

Он рывком притянул ши к себе и обнял, зажимая в стальных, но теплых, заботливых и чутких объятиях.

- Вся моя любовь к Майклу не составит даже одной десятой любви к тебе, — тихо добавил он, мягко рассыпая волосы ши сильными пальцами. — Но я не могу быть к нему равнодушным или ненавидеть его. Прости.

Ши, который замер в руках Ингарда, наконец рвано вздохнул и издал задушенный полувсхлип. Если поначалу, когда тролль только сгреб его в охапку и зажал, не давая шанса вырваться, ему хотелось ударить того, то сейчас от этих слов, от этих прикосновений ему хотелось плакать. От счастья? Острого, горьковатого, одуряюще пахнущего жаркими летними травами, потом сильного, надежного тела и кожей клепанной куртки. От счастья, что пульсировало синхронно с бьющимся в груди, к которой он прижимался лицом, сердцем. Наверное, надо было что-то сказать. Но Джулиан не хотел. Да и попросту не мог. Он наконец поднял руки и обнял тролля, крепко и уверенно. От недавней детской обиды и жгучей ревности не осталось и следа. Хотя бы сейчас.

Спустя два дня идиллии, что постепенно прекращала быть таковой, превращаясь в норму, Джулиан в очередной раз толкнул их отношения в неизвестном направлении. Неспокойное сердце смогло наслаждаться признанием тролля чуть более сорока восьми часов, а далее снова начало требовать от своего хозяина действий. Каких-угодно: спонтанных, необдуманных, — лишь бы снова ощутить то блаженное чувство единоличного владения Ингардом, которое он пережил у разрушенной башни.

Они снова были здесь. Мышцы гудели после тренировки, ладонь, на которой еще не образовались грубые мозоли, горела. Если бы не целительный браслет, что подарил сыну герцог, Джулиан вряд ли смог бы фехтовать каждый день — на руке давно были бы кровавые мозоли. Упрямству и желанию мальчишки можно было только позавидовать — и Ингард в глубине души гордился своим Айлилом. Тот был избалован, надменен, горд, эгоистичен — и еще, наверное, безмерное количество всех пороков, какие только могут быть у живого существа, — но при этом были в подростке и качества, вызывающие в тролле уважение и восхищение. Вот, например, верность. Пусть только ему, Ингарду, но рыцарь был уверен — и он видел подтверждение тому чуть ли не каждый день, — что встань перед Джулианом выбор «Дом Айлил или тролль», ши выберет рыцаря. Другое дело, что ставить мальчишку перед таким выбором Фрайн не собирался.

Или, например, Джулиан при всей своей заносчивости, снобизме и презрении к простолюдинам умел быть внимательным. Конечно, уходить тренироваться подальше от досужих глаз было идеей ши, но Ингард был уверен, что пришла она ему не потому, что его раздражали взгляды, а потому что эти взгляды раздражали и бесили тролля. Еще одно проявление внимательности и, скажем так, уважения к окружающим — нет, опять-таки только к Ингарду — состояло в том, что Джулиан продолжать звать тролля Фрайном. Он заставил его вступить в Дом, и формально тот теперь был Ингардом аэп Айлил. Но Джулиан отлично помнит, как сопротивлялся его рыцарь, как он, благой, не хотел становиться частью неблагого Дома. И потому, чтобы лишний раз не наступать Ингарду на больную мозоль, ши продолжал употреблять старую фамилию тролля.

Еще одной чертой характера аристократа, которая вызывала в Ингарде чистое, неподдельное уважение, была целеустремленность. Если мальчишка решал чего-то добиться, он шел вперед и вперед. Ошибался, терпел неудачи, падал, но поднимался и шел дальше. И, конечно же, гнал тролля — но и для этого надо иметь силы. А они были у юной и мятущейся души. Сила воли, которой позавидует любой воин. Если этот Айлил говорил себе «надо», уже ничто не могло сбить его с пути. Сила воли гнала его вперед, заставляя терпеть боль, неудачи, падения. Вот и сейчас гудящие мышцы и стертая в кровь о рукоять меча ладонь не имели для Джулиана никакого значения. Ингард знал, что завтра господин снова погонит его сюда за очередной порцией фехтования.

Как-то герцог сказал сыну, что в Аркадии Джулиан весьма недурно фехтовал. И подросток загорелся восстановить свой навык. Легкий бастард сначала непривычно лег в руку, но уже спустя несколько занятий Ингард увидел, что движения ши стали уверенней и легче. Словно тело вспоминало то, что забыло за время пути из их потерянного дома в эти земли изгнания. Конечно, Фрайн понимал, что для того, чтобы дотянуть господина до своего уровня (если такое вообще возможно), понадобится много времени, но с приятным удивлением отмечал, что меньше, чем он предполагал. Сам же Ингард был троллем, воином по праву рождения, сыном уважаемого и доблестного рода воителей. И зачарованный меч его, Нагерлинг, был выкован для Фрайнов мастерами Дома Дугал.

- Сильно болит? — тролль потянулся и взял руку Джулиана, разворачивая ладонью вверх. Кожа была красной, воспаленной, местами стертой напрочь, и там сочилась кровь вперемежку с сукровицей. Ингард ощущал, как подрагивает худая изящная кисть после нагрузки.

- Ерунда, — ши грубо выдернул руку и отвел ее за спину, убирая из поля зрения Ингарда. — Я не девка, чтобы устраивать из подобного драму. Понятно?

- Понятно, — тролль развел руками: мол, что с тобой поделать.

- Ты учил кого-то фехтованию, кроме меня?

Ингард внимательно посмотрел на подопечного, пытаясь понять, что это: вопрос из простого любопытства или очередная провокация? Однако разглядеть что-либо в глубине серых глаз было невозможно — тень была слишком густа. Они сидели в беседке, которой, в сравнении с замковой башней, повезло больше — время почти пощадило ее. Обрушился только узорчатый край крыши, но каменные опоры и скамьи были все так же надежны и крепки. Виноград, что когда-то был высажен здесь, одичал и разросся, и теперь обвивал беседку, закрывая ее со всех сторон почти непроглядной стеной. Им даже пришлось проредить заросли в нескольких местах, чтобы впустить внутрь чуть больше света.

Не найдя ответа в глазах ши, Ингард решил быть предельно честным.
- Не так, как тебя. Во фригольде, где я жил, когда сбежал из дома, было несколько троллей-детей. Их учил, — говоря, он внимательно следил за реакцией Джулиана. Но тот был спокоен и расслаблен. — Ну как учил — показывал, они смотрели и повторяли. Был еще сатир, юноша, вот с тем веселее выходило — он уже хоть что-то умел.

Было около трех пополудни. Лето зноило, и плиты тренировочной площадки, между которыми за столько лет буйно пробилась трава, сейчас раскалились и пыхали жаром. Там, за пределами беседки, вне густой тени, что пахла нагретыми виноградными листьями, звенела мошкара. Где-то неподалеку суетливо носилась муха, у ягод, что уже поспели и исходили терпким приторным соком, жужжали занятые пчелы.

Здесь, в тени, было намного прохладней. Тела, разгоряченные тренировкой, медленно остывали. Медленно высыхал пот, что появлялся на коже, а потом струйками стекал по вискам, шее, вдоль позвоночника. Они давно скинули и верхнюю одежду, и даже нательные рубашки, оставшись лишь в штанах.

- Сатир? — лукаво улыбнулся ши и откинулся назад, закидывая худые мускулистые руки на спинку. Грудная клетка медленно поднималась в такт дыханию.

Ингард невольно напрягся. Неуемная страстность и распутство этого народца были притчей во языцех. И пол объекта обожания на вечер для сатиров играл далеко не главную роль. Он приготовился к очередной вспышке ревности. Но вместо этого услышал:

- Со мной интересней?

- Сравнил! — рассмеялся тролль, пытаясь понять, можно расслабиться или это только отсрочка? Взгляд его остановился на мускулистом плече Джулиана. — С тобой действительно приходится фехтовать. Хоть, конечно, и не в полную силу.

Ши кинул на тролля непонятный взгляд.

- Тебе нравится?

- Что?

- Меня тренировать. Или скучно?

- Почему — скучно? Джулиан, ты...

Договорить ши ему не дал. Он вдруг поднялся на ноги и вплотную подошел к Ингарду. То время, когда Джулиан сидел у него на коленях, прижимаясь щекой к груди, уже прошло, потому это действие подростка было троллю не совсем понятно. Ладони легли на массивные плечи гиганта, и Ингард невольно отметил, что правая, стертая о рукоять меча, у ши горячее. На этом все мысли оборвались и спутались. Джулиан наклонился и приник к губам тролля.

Сердце колотилось и дрожало. Он явственно ощутил, как рыцарь вздрогнул от поцелуя, и каждое мгновение ожидал, что сильные руки лягут ему на талию и Ингард уверенно отстранит его от себя. Но мгновения шли, шли и секунды, а тролль все так же сидел, не шевелясь. Но и на поцелуй не отвечал. Тогда ладошки скользнули по плечам, по шее, пальцы нырнули в жесткие черные волосы и обхватили голову, не давая дернуться, пока тонкие губы ши, теплые губы, мягкие, нежные, после морса, который они прихватили с собой, пахнущие малиной, настойчиво и неумело целуют.

И вот тут уверенные руки Ингарда легли на тонкую талию ши и резко отстранили мальчишку.

- Хватит, — глухо сказал рыцарь, серьезно глядя на Джулиана. Сердце подростка прыгнуло в груди. Во взгляде тролля не было злости. Но не было и ни капли удовольствия. Этот поцелуй, который до дрожи пробрал юного ши, отзываясь сладкой истомой в кончиках пальцев, не вызвал в Ингарде ровным счетом ничего. Слава богам, что отвращения тоже не вызвал. — Не делай так больше. Понял? — это был не вопрос — скорее требование.

Несколько секунд Джулиан приходил в себя. Ему казалось, тролль только что облил его холодной водой. Когда сошел первый испуг, ему на место пришло горькое чувство разочарования пополам с обидой.

- Придурок! — зло прошипел подросток, вырвался и убежал.

Ингард остался сидеть в беседке, переваривая произошедшее. Взгляд его какое-то время бессмысленно блуждал по залитому ослепительным солнцем двору, затем вернулся в тень и остановился на опертых о скамейку мечах — его Нагерлинге и безымянном бастарде ши. Поддавшись эмоциям, тролль вскочил на ноги и пнул оружие. Мечи со звоном упали на каменный пол беседки.

Джулиан, какого черта?! Он оперся локтем об один из столбов и прижал к глазам кончики пальцев. Это было неправильно, неправильно до дрожи в руках. Да, Ингард любит этого мальчишку, пойдет за него в огонь и воду, но — всему есть разумный предел. Подобные отношения неверны в самом корне, не должны существовать в принципе. А если Джулиан хочет именно этого — тогда что? Как донести до своенравного ши, что подобное с точки зрения Ингарда в принципе невозможно.

Но да, Джулиан хотел именно этого — близости во всех смыслах, в самом глобальном ее понимании. Если он не может сплестись, срастись с троллем, как тот сросся с Эштоном Фостером, то он станет единственным для Ингарда во всех аспектах его жизни. Он понял это, когда целовал своего тролля. Вернее, в момент, когда тот его отстранил. Наверное, если бы не этот категоричный отказ Ингарда, ши никогда не осознал бы эту свою потребность настолько полно и четко.

Убежав от тролля, он забился в кусты и просидел там до самого вечера, сосредоточенно обдумывая произошедшее со всех сторон. Теперь, когда сердце уже не заходилось от поцелуя, от ощущения теплых надежных губ, он понял, что губы эти ему не отвечали. Они не были напряжены, не сжались в непреодолимый барьер и вместе с тем оставались совершенно безучастны. Чертов Ингард! Ши в негодовании грыз костяшки пальцев. Абсолютно очевидно, что он против отношений подобного толка, но... они нужны Джулиану. А ши не привык отступать — только не он. Он получит своего тролля: резко, через скандалы или медленно, шаг за шагом — но рано или поздно он добьется ответа на поцелуй. Нет, лучше конечно без скандалов — у Ингарда и так сегодня, судя по всему, был шок. Тише едешь — дальше будешь. Выбраться из кустов его заставили комары.

Следующий поцелуй случился, когда они стояли в пробке на мосту. Тролль был совершенно расслаблен и откинулся на спинку кресла. Он поглядывал на машины перед ними сквозь полуприкрытые веки, изредка нажимая на газ, чтобы проехать какие-то несчастные десять метров и снова беспробудно встать. Джулиан наблюдал за ним, время от времени попивая капуччино из картонного стаканчика. А потом вдруг сказал «я поцелую тебя», отстегнул ремень безопасности и резко приник к губам Ингарда.

Несколько секунд тролль ощущал эти наглые губы на своих, а затем совсем не деликатно, даже грубо, оттолкнул от себя мальчишку, одним движением руки усаживая того на место.

- Я тебе сказал этого не делать, — вот теперь он был зол.

- А я тебе говорю, мне это нужно, — Джулиан тоже был! Пусть он и осознавал, что восторга повторный поцелуй у Ингарда не вызовет, но такая беспардонность сделала больно его самолюбию. Он готов был делать больно в ответ. — Если тебе не нравится, можешь каждый раз меня бить, но позволь тебя целовать.

Тролль сжал пальцы на руле.

- Нет.

- Почему?

- Потому что я не гей. И ты не гей.

- Откуда ты знаешь, что я не гей? — вопрос прозвучал как вызов. — Ну хорошо, если я буду целоваться с другими парнями, а потом и не только целоваться, что ты сделаешь?

- Это не мое дело, — сухо отрезал Ингард и нажал на газ, подгоняя машину на несколько метров вперед.

- Как это не твое дело? — взвился ши. — Ты хочешь сказать, что это неправильно только в отношении тебя? Что тебе наплевать где я и с кем я?

- Нет, не наплевать. Ты собираешься развивать эту тему и дальше? Я — нет. — Черт побери, он знал, что Джулиан к чему-то клонит. Даже не к чему-то, а к совершенно конкретной мысли — и знал, что в итоге все доводы ши будут выглядеть без сучка без задоринки, а сам мальчишка снова обидится — всерьез и надолго.

- Мы стоим в пробке — чем еще заниматься? Раз тебе не наплевать, почему ты говоришь, что это не твое дело?

Тролль молчал. Он упрямо решил этот разговор не продолжать. Потому теперь только смотрел перед собой, ощущая, как начинают звенеть нервы.

- Ах мы молчим! Мы выше того, чтобы отвечать какому-то Джулиану аэп Айлилу, да, сэр Ингард? — едко поинтересовался ши. — Отлично. В таком случае Джулиан аэп Айлил сам продолжит. Итак, сэр Ингард полагает, что отношения между мужчной и мужчиной — это дурной тон, — мальчишка перешел на официальный слог, приправив тот изрядной долей иронии и сарказма. — Нет, что это неправильно, постыдно — фу! Фу! Фу! Таким образом, я делаю вывод, что сэр Ингард полагает, что физическая близость возможна единственно между мужчиной и женщиной. И более того, боюсь предположить, сэр Ингард допускает физическую близость только при наличии духовной? — вот тут в голосе ши появились опасные нотки, и Фрайн напрягся, нутром ощущая, что сейчас будет нанесен удар. — Так что же это выходит, что мой рыцарь предпочтет <i>мне</i> какую-то девку?! Или принесет обет безбрачия? Более того, выходит, ты подталкиваешь меня к тому, чтобы я растрачивался на других, несмотря на то, что нужен мне только ты?

- Джулиан, — не выдержал тролль, — не пере...

- Лорд Джулиан! — с давлением огрызнулся подросток. — Нет, уж дай мне договорить, раз решил даже не отвечать мне. Тебе плевать на меня! Тебе плевать на мою потребность в тебе. Ты говорил, ты любишь меня. Когда любят, не ставят границ, не смотрят на условности, Ингард Фрайн! Потому что любовь — это между «люблю» и «люблю», а не между мужчиной и женщиной! Ты чертов лжец! Ты говоришь, что любишь, когда это удобно. А когда тебе это не надо, ты тут же прикрываешься своим поганым «неправильно»!

- Все, хватит! — процедил тролль, едва сдерживаясь.

- Что — хватит? Неприятно, да? Ой как неприятно слышать правду! Ты лицемер, Ингард Фрайн! Еще больший, чем все вместе взятые Айлилы, которых ты так презираешь.

Психанув, Ингард вдавил педаль газа — и они врезались в стоящую впереди машину.

- Поздравляю! — злорадно улыбнулся Джулиан. — С Его светлостью будешь объясняться сам, — ши довольно откинулся в кресле.

Тролль же, посидев несколько секунд, прижимаясь лбом к рулю, вышел из автомобиля, чтобы осмотреть повреждения обеих машин да хотя бы извиниться перед потерпевшими. И здесь, на мосту через Нью-Йоркскую бухту, и «дома» его ждали долгие объяснения. Тем не менее, вернувшись в особняк отца, Джулиан сам пошел к герцогу в кабинет, рассказал об аварии, взяв всю вину на себя. Да, это он отвлекал Ингарда, да ему очень стыдно, да, он очень просит не наказывать рыцаря — тот же невиновен! Если Его светлость желает, он может наказать его, Джулиана. Нет, не будет? Конечно, он обещает больше так не поступать! Конечно! Спасибо, отец!

Уйдя к себе в комнату, тролль запер дверь и рухнул на кровать. Ему не хотелось никого видеть — и уж тем более своего господина. Он прижал ладони к лицу и пальцами потер глаза. Ситуация была патовая — и вовсе не потому, что Джулиан просто внаглую требовал от него невозможного, а потому, что знал, что рано или поздно ши своего добьется. Так подсказывал простой жизненный опыт: этот мальчик мало-помалу вьет из него, крепкого, как кремень, тролля, веревки. Нет, не требованиями, капризами и наглостью графа. А своей преданностью, лаской и потребностью в сильном плече, которые остались в нем от маленького детдомовского мальчика. Ингард знал, рано или поздно он сдастся. Не просто прогнется под желание своего ши, а действительно начнет отвечать взаимностью. Потому что  для Джулиана это жизненно необходимо. А он-то, глупый тролль, думал, когда у Джулиана пришло время Танца Грёз, что хуже уже не будет. Но это же Джулиан!

- Миссис Грин, — Эштон стоял в кабинете завуча по воспитательной работе и под ее внимательным взглядом ощущал себя как на допросе, — уверяю вас, для мальчика будет крайне полезно выбраться за стены «Приюта Харпера» на несколько деньков.

На темном столе миссис Грин, приведенном в какой-то болезненный порядок, белым пятном лежало заявление Фостера с просьбой разрешить ему забрать Джулиана на неделю из детского дома. Сегодня утром он увидел у ши первые проявления Танца Грёз. Если до вечера он не увезет его отсюда, есть все шансы, что мальчиком снова заинтересуется местный психолог, а следом и психиатры. Ингард, конечно, не мог знать, как пройдет Танец у Грёз у этого китейна — у каждого подменыша он был индивидуальным, — однако имея двухлетний опыт наблюдения за мальчиком, подозревал, что легко не будет никому.

- К чему такая срочность? Опять какая-то блажь Натаниэля? — женщина поджала подведенные темной помадой губы. — Давно пора вам сказать: вы слишком много позволяете ему, мистер Фостер. Уж не знаю, чем этот несносный мальчишка вас так очаровал, но фаворитизм налицо. Что скажут другие дети и сотрудники? Задумайтесь об этом, — с давлением, обещающим проблемы.

Ингард не любит изворачиваться, лгать и увиливать — это удел Джулиана, — но если он сейчас этого не сделает, проблемы будут гораздо больше. Он помнил свой Танец Грёз, ему доводилось видеть других китейнов в этот период — ужасно это было. Ощущение сходящего с ума человека. С учетом того, что здесь, в детском доме, уединиться ши не дано, его состояние наделает много шуму. А потом миссис Грин уж расстарается. Ее неприязнь к этому ребенку была ощутима почти физически.

Это был сложный разговор, во время которого простодушному и прямолинейному троллю приходилось выворачиваться наизнанку и несколько раз переступать через себя, чтобы не удушить эту стерву здесь и сейчас. Он начинал всем сердцем ненавидеть ее, она начинала ненавидеть его.

Фрайну удалось добиться, чтобы она отпустила Натаниэля Ли на четыре дня. Маловато, конечно, но хоть что-то! Под его полную ответственность. Если через указанный срок они не появятся на пороге «Приюта Чарльза Харпера», никакие заслуги Фостера на воспитательской ниве, никакое уважение коллег, что он снискал за минувшие два года, ему не помогут. И отчего-то Ингард был уверен, что просто угрозой эти слова не останутся.

«Грейхаунд» мчался по трассе, съедая километр за километром. До ближайшего фригольда было около десяти часов пути. Тролль заранее изучил карту Конкордии в этом районе, заранее съездил, чтобы познакомиться с лордом фригольда и договориться на случай Танца Грёз у Джулиана. Теперь оставалось только добраться без проблем. Однако, судя по всему, они будут.

С утра подросток жаловался еще только на странности восприятия, на яркие цвета и посторонние звуки, на одуряющие запахи, что внезапно возникали без причины и так же произвольно исчезали, а сейчас уже сидел, уткнувшись лбом Ингарду в плечо, и сжимал белые пальцы на его предплечье. Что там творилось в голове и душе ши, он мог только догадываться — Джулиан отчаянно молчал, ничего не рассказывая. Ему казалось, подросток горит. Вообще, все поведение мальчишки сейчас походило на сильную лихорадку со вспышками бреда. Наверное, это и к лучшему, потому что автобус был полон людей, то и дело кидающих на них косые взгляды.

«Грейхаунд» остановился на станции, давая возможность пассажирам выйти да размять ноги.

- Выйдем? — Ингард мягко потормошил мальчика.

- Не трогай меня, — зло и едва слышно ответил ши, отворачиваясь от мужчины. Он собрался клубком в кресле, подтянув колени к подбородку и прижался лбом к шторке на окне.

Усилием воли Ингард уже вполне привычно задавил взметнувшееся негодование — за два года он приспособился к негативу в ответ на тревоги и заботу.

Минут пять спустя Джулиан резко дернулся, словно отпрянул от чего-то. Тролль глянул в окно. Кроме гуляющих по станции животных, смутно напоминающих красно-желтых коров с шестью ногами, Грёза пока больше никак не давала о себе знать.

- Пойдем, — хрипло сказал ши, — мне надо в туалет. — Он вскочил с кресла и покачнулся. Не дожидаясь, пока Ингард встанет и выпустит его, мальчишка полез через колени тролля. —Какого черта ты вообще тут расселся? — зло спросил он и бросил на мужчину почти ненавидящий взгляд.

Они вышли из автобуса, и Джулиан замер у самой подножки. Тролль терпеливо стоял на первой ступеньке у мальчика за спиной, ожидая, когда тот сделает шаг вперед. Минута, две... Вот подошли мама с дочкой, что сели в автобус на станцию позже, чем они с Джулианом, и непонимающе воззрились на мальчика. Тот не сдвигался с места, не пропускал их внутрь, не выпускал своего товарища (а быть может, брата) наружу и глядел на них совершенно пустыми глазами.

- Простите, молодой человек, вы нас не пропустите? — женщина не спрашивала — она требовала.

Ее голос пробился в сознание ши, преодолевая Грёзу, что сейчас властвовала там. Тяжелый, измученный взгляд серых глаз уперся в женщину, и та невольно нахмурилась.

- Сдохни, тварь, — с ненавистью сказал Джулиан.

Женщина изменилась в лице. Ингард мысленно выругался.

- Прошу прощения, мэм! — он подхватил ши подмышки, одновременно соскакивая с подножки, и, подняв того на руки, широким шагом понес за здание.

- Отпусти меня! Отпусти меня, чертов тролль! — Джулиан кричал и выгибался, норовя вырваться из крепких рук. — Не смей прикасаться ко мне, низкородный плебей! Я приказываю!

Под удивленные, недоуменные и осуждающие взгляды, под шепотки и откровенные возгласы неодобрения Ингард завернул за угол и шагнул с мальчишкой в Грёзу. Когда Джулиан более-менее успокоился и они вернулись в реальный мир, тролль обнаружил, что его дорожная сумка стоит у скамьи под навесом, а «Грейхаунд» благополучно укатил.

- Я не чувствую тела, — вдруг сказал Джулиан, прерывая получасовое молчание, что у него граничило с трансом. Но говорил он не с Ингардом, а скорее сам с собой. — Я не могу понять, где заканчиваются мои руки и ноги. У меня, кажется, есть крылья. А еще я дерево. У меня в животе живут белки и странные зверьки, похожие на волосатых ящериц.

Пожилая пара, что сидела на соседней скамье в ожидании своего автобуса, внимательно посмотрела на Джулиана.

- Ахха-ха, — рассмеялся тот, — мне щекотно. Они бегают у меня в животе, и мне щекотно! — он откинулся на спинку скамьи и принялся чесать живот. — Ингард, забери их! Забери, они меня достали! Раздражают! — веселье резко сменилось агрессией. Пожилая пара поднялась и ушла в здание автобусной станции.

Когда они добрались до фригольда — крошечной деревушки в королевстве Палящего Солнца и такой же крошечной где-то в сердце штата Аризона, — было уже хорошо затемно. Ингард чувствовал себя выжатым, как лимон, и малодушно желал скинуть ши кому-нибудь на руки, чтобы получить передышку.

Их ждали. В одном из домов светилось окно, и стоило сторожевой химере залаять на чужаков, как дверь тут же распахнулась и их вышли встречать.

- Доброй ночи, — Фрайн держал на руках недавно заснувшего ши.

- Доброй. Проходите, — старец пак посторонился, давая гостям войти в дом.

Домик был крошечный и бедный, как и сама деревенька. Даже в Грёзе ощущалась оторванность от всего остального мира. Дом главы фригольда, Инолы аэп Скатах, мало чем отличался от прочих — разве что размерами был чуть побольше. А так — те же голые стены из камня, та же потемневшая крыша, тот же плющ, что здесь, в Грёзе, был просто в избытке. В отличие от Мира Осени, в котором в этом месте была практически пустыня, в мире фей здесь росло множество старых массивных деревьев с широкими кронами, чем-то отдаленно напоминающих баобабы. У деревьев были лица и они, в общем-то, могли говорить. Не самый лучший вариант для ши в пору Танца Грёз, но богатого выбора фригольдов у тролля не было. Вернее, его вообще не было.

Он уложил Джулиана на старую кровать, что жалобно скрипнула металлической сеткой, и осмотрелся. Фрайн уже был в этом доме — когда договаривался о своем подопечном. Чисто, прибрано, две кровати, на полу — тканый коврик, под стенами шкафы с книгами да игрушками. Это была детская, которую пак Вилли Бэн отдал Ингарду и его ши на несколько дней, забрав детей-погодок в их с женой спальню.

В этой деревне не было лишних мест, но ее жители делились тем, что было, чтобы помочь одному из своих. Старый Скатах даже предлагал, еще в прошлый приезд Фрайна, оставить его подопечного во фригольде на время защиты и наблюдения. И это было бы неплохо, если бы Ингард представлял, как вырвать Джулиана из детского дома на целый год. Совершенно очевидно, что никто не позволит ему этого сделать — как показала практика, ему и на четыре дня его отдали с трудом. Оставалось надеяться, что Танец Грёз у юного ши пройдет быстро и они успеют вернуться в «Приют Чарльза Харпера».

И они, в общем-то, успели, опоздав буквально на полдня. Но тут Ингард смог хоть как-то выкрутиться, показав автобусные билеты. Добраться раньше, учитывая такое неудобное расписание транспорта, было невозможно. Миссис Грин была женщиной хоть и весьма стервозной, но далеко не дурой. Устраивать шум по поводу опоздания Фостера и его подопечного выглядело бы придирками чистой воды. Потому, попеняв молодому воспитателю и еще раз ткнув его носом в чрезмерное участие, которое тот принимал в Натаниэле Ли, отпустила. Ингард вышел из ее кабинета и прижался спиной к двери, с усталостью выдыхая. Больше всего на свете ему хотелось лечь и заснуть крепким, беспробудным сном вплоть до утра. Его собственный Танец Грёз, кажется, прошел легче.

Сам же Джулиан был выжат, как лимон, и мало что помнил из минувших четырех с лишним дней. Помнил, они куда-то ехали, помнил чертову тряску в автобусе; помнил красно-полосатых коров и тетку, которую ему почему-то хотелось убить; как он превращался в крылатое дерево, пуская корни в землю. Он тогда поднимал руки, и они ветками-радугами стремились к небу, а в его волосах пели птицы, порхая туда-сюда. Это было странное ощущение, которое он вряд ли сможет описать, даже если очень постарается. И вовсе не потому, что ему попросту не хватит слов, а потому, что он плохо помнит происходящее. Так, эпизодические проблески осознания себя в бесконечном потоке образов один другого чуднее, которыми просто пришибла его Грёза.

Сейчас ши полагал, что он просто сходил с ума. Все вместе взятые проявления Грёзы, что он наблюдал за время своего Кризалиса, не шли ни в какое сравнение с тем массированным ударом, который он пережил во время Танца. Он не мог отличить видения от химерической реальности, не мог понять, что есть вокруг, а что — всего лишь плод его многострадального сознания, в котором расправлял крылья китейн.

Несколько раз Грёза отступала, и тогда Джулиан начинал осознавать себя — пусть и отчасти, но все же. В такие моменты среди смешения перекрикивающих друг друга образов, что уверенно вели его к Бедламу, проступало лицо Ингарда. Серьезное, сосредоточенное, ласковое. Уставшее. «Как ты? — слышал ши сквозь гул многоголосья Грёзы. — Потерпи еще немного, — и ощущал теплую сильную ладонь то на лбу, то на темечке, то на руке». «Как же ты хреново выглядишь, Ингард», — хотел сказать он, но кажется, сказал что-то другое. Он совсем не помнит что, но, судя по взглядам, которые ловил после, уже придя в себя, говорил что-то гадкое, ужасное, мерзкое. В короткие моменты просветления, он помнит, он сжимал руку своего тролля до боли в пальцах, видел чужие лица, которые считал шутками Грёзы, слышал чужие голоса.

Когда Танец подошел к концу, Джулиану казалось, он перенес тяжелую лихорадку. Тело ломило, а голова нещадно гудела. Больше всего на свете ему хотелось просто лечь и заснуть, и не просыпаться сутки, двое, трое...

- Нельзя, — мягко, но серьезно сказал Ингард, — у нас мало времени — автобус будет на станции через час. В дороге сможешь отдохнуть и поспать.

- Я не могу. Нет сил, — он ткнулся лицом в подушку.

- Надо, милорд.

Надо. Сцепив зубы, Джулиан принялся подниматься. Руки дрожали, тело плохо слушалось, но выбора не было. Хотелось капризничать, сорвать свое состояние на тролле, но... Что-то изменилось. В его восприятии. Себя и мира. Ши сел на скрипучей кровати и окинул взглядом комнату. Тот задержался на стеллаже с игрушками, бездумно рассматривая одну из них — медвежонка, кажется, но Джулиан точно не помнит. Мозг его был занят другим — мозг пытался охватить и осознать новые условия существования. Теперь он был китейном. Джулиан ощущал это на всех уровнях своего бытия. У него было свое тело — тело ши, стройное и тонкое, тело одного из самых прекрасных порождений Грёзы, и оно больше не просвечивало сквозь тело Натаниэля Ли — как это было до Танца. Теперь он мог различать каждое из тел по собственному желанию, четко и в мелочах, — так же, как мог видеть по отдельности Эштона Фостера и Ингарда Фрайна.

Вытянув вперед руку, Джулиан рассматривал ее — и видел то изящную тонкую кисть, принадлежащую ши, то, если он концентрировался на человеческом своем теле, ладошку обычного мальчишки, с обгрызенными ногтями и ободранными костяшками. Ощущение размытости и двойственности ушло, сменившись чувством настоящести, подлинности. Принадлежности к китейнам. Он знал это раньше — так говорил ему Ингард, и у него не было причин не верить. Теперь он это ощущал нутром.

Наскоро пообедав, стали собираться. Проводить их, кроме принимающей семьи, вышли глава и старейшины. Старый Скатах внимательно изучал мальчика бледно-зелеными глазами, словно пытался понять, что же тот представляет из себя на самом деле. От этого взгляда Джулиан ощутил себя неловко, захотелось сказать какую-нибудь гадость, но он сдержался, не желая подставлять Ингарда. Судя по взглядам окружающих — в основном сочувствующим, — которые те кидали на тролля, ши во время Танца Грёз учудил что-то далеко не хорошее. Вдруг стало неловко. Он не помнил, а тролль, как потом Джулиан ни пытался добиться от него ответа, молчал рыбой, только лишь иногда посмеиваясь.

- Мы ждем вас через год, — сказала старейшина, богган по имени Дилайла.

«Зачем?» — чуть было не ляпнул ши, но вовремя вспомнил, что его еще ждет наречение, и прикусил язык. После всех этих взглядов показаться еще и идиотом как-то совсем не хотелось.

- Если вы не найдете фригольда одного из аристократических Домов, я проведу для мальчика Фиор-Риг, — негромко сказал Скатах и снова внимательно посмотрел на ши. Без злости, порицания или недовольства. Но было в этом взгляде столько мудрости и опыта, что Джулиан вдруг ощутил себя совсем зеленым птенцом. Совершенно подсознательно он задвинулся Ингарду за спину. — А пока я данной мне властью назначаю тебя, Ингард Фрайн, стражем Джулиана на период защиты и наблюдения.

- Благодарю, лорд Инола, — поклонился Фрайн. — Я свяжусь с Вами и дам знать, что да как.

На том и порешили. Дети Вилли Бэна, чью комнату занимали гости, задорно посмеивались, но молчали, пока отец жал руку троллю, а мать совала пакет с пирожками в дорогу. Наконец старшая дочь, которая тоже была паком, подошла к Джулиану.

- Ох, ну и шумный же ты был, — рассмеялась она, правда по-доброму, и блеснула по-оленьи большими глазами. Она вообще была похожа на олененка, но с каким именно животным она связана, станет видно только после ее Танца Грёз. — Надеюсь, у меня будет полегче. Приезжай еще — а то у нас из ши только наш барон.

- Ага, — буркнул Джулиан, рассматривая девочку-олененка, как он уже прозвал ее про себя. Такое внимание, да еще и упоминание того, о чем он мог только догадываться, почти заставили его покраснеть.

Феи, да и не только, долго еще махали вслед уезжающему автобусу. Заезжих здесь было слишком мало, чтобы двое из них, к тому же таких странных, не привлекли внимание всех жителей деревеньки, пусть даже и не китейнов. Потому если не попрощаться, то хотя бы поглядеть, пришли многие. Но Джулиан уже не смотрел на них. Ни на них, ни на все уменьшающуюся деревеньку с одинаково бедными домиками и деревьями с человеческими лицами.

Ингард обхватил рукой его талию и резко перевернул на живот, утыкая лицом в подушку. Сильная ладонь легла на затылок и собрала волосы в кулак, заставляя приподнять голову. От такого проявления власти в любой другой ситуации Джулиан бы взвился и осадил бы тролля, но здесь и сейчас, в смятых простынях он запрокидывает голову и послушно стонет, когда Ингард снова погружается в него. Боли больше нет, она ушла давно. Осталось только рафинированное удовольствие, что волной растекается по телу с каждым движением тролля, тяжесть, сводящая бедра, ощущение почти невесомых ласковых касаний вдоль позвоночника. Они текут от шеи ниже, к пояснице, мягко прижимаются и соскальзывают в пах. Его снова обдает жаром и он подается назад, навстречу Ингарду, чтобы ощутить его полностью, его полную власть над собой, горячую кожу, уверенные прикосновения, потому что...

Потому что все это мимолетно, насколько мимолетными могут быть воспоминания о касаниях, запахе, голосе. Ладонь Джулиана скользит вдоль его плоти, пока его не накрывает вспышка тупого безвкусного удовольствия. Нет фейерверков, нет сбившегося дыхания, нет слез в уголках глаз; нет тяжелого тела сверху, что неизменно вдавливало его в подушки. Его нет — Ингарда больше нет. Проваливаясь в глухую тьму, ши скрючился на холодной кровати.

Все, что у него осталось, — воспоминания. Которые блекнут или, и того хуже, искажаются. И он уже не уверен, все ли было именно так. Так ли улыбался его рыцарь, так ли блестела на свету его кожа, так ли он убирал со лба прилипшие волосы. Только тело помнило еще наверняка — звон от прикосновений, ощущения укусов, боль. Он возрождал их в памяти снова и снова, в одиночку в холодной постели, лишь бы опять на несколько мгновений обмануть сознание, вдруг поверить, что Ингард здесь, рядом — сначала заставит Джулиана стонать в подушку, а потом откинется на бок и подопрет ладонью голову.

Как шум моря в завитках ракушки, что стоит у него на полке, вон там, в тени. Отсюда из-за балдахина не видно. Если поднести ее к уху и вслушаться, можно различить шепот прибоя. Призрачного, нереального. А если очень захотеть — почти удается убедить себя, что у его ног бьется волна, ощутить мягкий сырой песок, запах соли. Но стоит открыть глаза — и он снова в своей комнате, со стеллажами вдоль стен, кроватью под тяжелым балдахином из синего бархата. Он снова один, без своего рыцаря — память о котором и есть шум его моря.

- Прости меня, Ингард, прости меня, — сдавленным горьким голосом болезненно стонет он, сжимая пальцы на подушке. И он не знает, у кого он просит прощения: у него — или у себя. Троллю уже все равно — его нет. Он не вернется в Мир Осени, чтобы возродиться в другом человеке — после холодного железа не уходят в Земли Лета. После него феи умирают навсегда.

Джулиан негромко смеется. Смех его, полный боли, вдруг резко обрывается. Какая ирония. Как-то Ингард сказал, что не представляет себе, как будет жить после смерти ши. Он был уверен, что даже уйдя в Земли Лета и снова вернувшись, не растеряет воспоминаний о своем господине. «Такую любовь невозможно забыть. Даже после смерти», — улыбался он, а потом ерошил Джулиану волосы. Какая ирония. Ингард теперь как проклятые ши — не имеет шанса на перерождение.

- Прости меня, Ингард. Пожалуйста, прости меня, — горячечно шепчет он в подушку.

Во что превратилась жизнь без его рыцаря? В череду дней, полных чувства невосполнимой потери. В постоянное желание не верить, что это произошло, в напряженное ожидание, словно сейчас откроется дверь и в комнату войдет Ингард, живой и невредимый. О, как бы он кинулся ему на шею! Как бы обнимал, сколько бы он ему сказал! Или нет, он бы просто молчал, ткнувшись лицом в сильную грудь и слушал, как бьется жаркое сердце.

Он наконец научился ценить его. Научился ценить любовь, заботу и улыбки, просто присутствие рядом научился ценить. Но — толку? Этого больше теперь не будет. Вместо этого — потерянность и одиночество. И в качестве палача — чувство вины. Горькое, едкое, рвущее на части сердце, заставляющее выть в подушку и ногтями вспарывать на себе кожу, чтобы отвлечься на другую боль. Он давно бы покончил с собой — если бы разрешил себе. Он виноват. Виноват. Виноват. И сбежать от своей вины — будет полным неуважением к Ингарду. Может быть хоть так, наблюдая, как день за днем корчится его душа, он сможет хоть на сотую, тысячную часть искупить свою вину. Может, хоть когда-нибудь он будет иметь право себя уважать. Но точно не сейчас.

- Давай уйдем в Грёзу, — попросил Ингард.

- Что? Ты боишься? — усмехнулся ши, издевательски приподняв бровь. — Ну надо же.

- Черт подери, Джулиан, ты хоть когда-нибудь будешь думать головой? Их пятеро. Они местные — точно какая-то шайка.

- Да мне плевать — моему рыцарю они не ровня, — рассмеялся подросток, едко и зло. — Пойдем.

И ши, резко дернув плечом, на котором лежала ладонь Ингарда, уверенным шагом направился вперед, в сторону рассматривающих их молодчиков, что стояли у одного из подъездов плохо освещенной улицы. Асфальт был мокрым от дождя, и в лужах отражались желтые окна домов. Иногда между зданиями, когда сентябрьский ветер разгонял тучи, показывалась далекая луна. Осень в этом году наступила рано, ветер был холодным и то и дело забирался Джулиану под замшевый пиджак, отчего подросток передергивал плечами. Хотя, может, от нервов?

- Эй, сопляк, судя по твоему виду, у тебя точно есть «Ролекс». Дай поносить.

Тот, что заговорил, был высоким и горбоносым, с высокими скулами и раскосыми глазами. У него в роду были индейцы, ни к месту мелькнуло у ши в голове. Он был ниже Ингарда в человеческом теле, но крепче. Джулиан знал, рыцарь справится. Справится с каждым из них и со всеми вместе. Он же воин. Он же всегда был рядом, всегда защищал. Самая надежная опора. Вера Джулиана в своего тролля была безграничной.

Латиносы растянулись цепочкой, перекрывая улочку. Между «звеньями» были достаточные просветы, чтобы ши, при должной сноровке, юркнул в один из них — а она у мальчишки была — и следом нырнул в Грёзу. Ингард надеялся на его благоразумие до самого конца. Но Джулиан вместо этого надменно вскинул бровь. Как же они его раздражали — этими своими тупыми рожами, в шапочках одного цвета, словно инкубаторский выводок, чертовы ублюдки. Как же его раздражает все, даже Ингард, который взял и испортил чудесно начавшийся вечер своим морализаторством. Вот пусть теперь и расхлебывает. Да, это была месть.

- Что? — усмехнулся «сопляк». И холодно, своим фирменным господским тоном добавил: — Пошел вон, поганый смертный.

В первую секунду молодчики растерялись, но уже во вторую тот, что был ближе всех к Джулиану, схватил мальчишку за грудки — и тут же выпустил под напором тролля. Глаза его недобро сверкнули в неясном свете чертовой равнодушной луны. Все происходящее дальше останется для ши страшным сном, самым ужасным кошмаром.

За какое-то мгновение их зажали в кольцо. Куда бы Джулиан ни глянул, везде были лица, которых в темноте было почти не разглядеть. Он ощутил у талии крепкую руку Ингарда, готового отдернуть мальчишку в любой момент от того, кто попытается до него дотянуться. Его снова схватили за грудки — и ши ударил в ответ. В конце концов, его же учили, в конце концов, он же дрался все свое детство. Но мальчишки из детдома и бандиты из Бронкса — небо и земля. Его кулак всего лишь черкнул по скуле, а в ответ мир взорвался болью в щеке и цветными кольцами перед глазами. Еще через мгновение болью разрывало живот.

На Ингарда накинулись четверо. Пятый, значит, сцепился с Джулианом. Крепкий, умелый бандит, живущий драками. Может, и нет, может, он и ошибается, но — дерутся они слишком хорошо. Подросток не справится. Не справится. Он резко развернулся, открывая спину, и коротко ударил того, который бил ши. Его удара не ждали — костяшки с хрустом впечатались в скулу. Наверное, сломали кость. Плевать. Латинос потерял равновесие, а следующий удар тролля сбил его с ног. Ингард сильным движением вытолкнул Джулиана в образовавшийся просвет.

Ши упал на колени в грязь, под ладонями ощущая холодную воду. В голове гудело, щека пульсировала болью, желудок выворачивало. И сквозь все это он слышал тяжелые шаги, удары, сдавленные вскрики. Идиот! Он идиот! Почему он не послушал Ингарда — а теперь в Грёзу не уйти! Ему просто не хватит концентрации, а его рыцарь попросту не сможет в драке. Джулиан попытался подняться на ноги, но закружилась голова. Он упал в лужу.

- Бежим! — услышал он сквозь гул в ушах, и пятерка сорвалась с места.

А Ингард медленно оседал на колени, прижимая руки к животу.

- Ингард! Ингард, что с тобой! — испуганно пролепетал Джулиан, на четвереньках кидаясь к троллю — и еще не понимая, что тролля уже нет.

Эштон Фостер упал на асфальт, зажимая в руке торчащий из живота нож.

- Ингард? — голос ши задрожал. Наконец он все понял и замер на месте, так и не добравшись до тролля: — ИНГАРД!

Это был холодный, панический ужас. Он развеял туман в голове и приковал Джулиана к месту, не давая двинуться. Ши заледенел, застыл, ощущая, как от понимания непоправимого волоски на теле становятся дыбом. Сколько бы он ни всматривался, сколько бы в отчаянии ни пытался сквозь человеческий облик Эштона Фостера рассмотреть черты тролля, у него не выходило.

Когда спало оцепенение, он кое-как дополз до Эштона. Руки дрожали, когда он приподнимал ему голову, все еще упрямо надеясь. Он хватался за соломинку, убеждая себя, что это что-то с ним, он не видит Ингарда из-за того, что ему плохо. Ведь этого не может быть. Это смешно. Здорового тролля не убить ножом, доказывал он себе. Вот это пятно крови — это всего лишь кровь Фостера. Надо вызвать скорую. Надо спасти его, иначе его тролль уйдет в Земли Лета. Он выхватил из кармана телефон, но пальцы не слушались и тот упал на живот Эштона, в кровь. Дрожащей рукой он потянулся за ним — и ощутил пробивающийся сквозь чары сокрытия идущий от ножа жгучий холод. Он резко отдернул руку.

Понимание пришло резко, оглушая. На мгновение он прекратил слышать и видеть, ощущать и осязать. Он прекратил чувствовать боль. А потом мир рухнул.

Кажется, он кричал — глупо, беспомощно, отчаянно. Он звал его — в тупой, слепой надежде, что Ингард его услышит. А потом была скорая, больница и бесконечный поток лжи, в которой он прятался от ответственности, от осуждающих взглядов, выгораживал себя, так никому и не признавшись, что во всем — только его вина.

Маленький, беспомощный и бесчестный ши, чертов неблагой. Мразь. Ублюдок. Тварь. Может ли кто-то ненавидеть его больше, чем он сам? Он боится проверять.

Скрючившись на кровати, он смотрел на стоящий в подставке Нагерлинг. Подарок от Ингарда на пятнадцатилетие. Меч да несколько фотографий — это все, что у него осталось. Фотографии, на которых, по большому счету, изображен Эштон Фостер.

27/07/2014