Поцелуи в закрытые глаза

от iolka
миниангст, романтика (романс) / 13+ слеш
14 янв. 2018 г.
14 янв. 2018 г.
1
5888
 
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
 
П.А.: 1. Экспериментально. Все может измениться.)
2. Для атмосферы можно включить указанные песенки, а можно и не включать. Просто, если вдруг хочется поплакать... (автор точно плакал, обрыдался даже и утопил клаву пока писал :) )

Часть 1.

Snow Patrol – Run

- Поцелуй в губы означает разделение чувств, - улыбаясь, он потянулся и поцеловал меня.
Я с удовольствием ответил и прижал горячее тело к себе плотнее.
- А поцелуй в нос означает озорство и внезапно накатившее чувство… ммм… - он замялся, подбирая слово.
- Любви? – спросил я.
- Любви, - согласился он, и я чмокнул его в кончик носа, от чего он сморщился и хихикнул.

- Поцелуй в щеку означает благодарность, - он поцеловал меня в вышеозначенное место и потерся носом. – Спасибо тебе за то, что ты есть.
- Аналогично, – я перекатился сверху и принялся покрывать светлые впалые щеки с мягкой ночной щетиной короткими поцелуями.
Он солнечно улыбался, и зайчики заиграли в соломенных волосах.

– Поцелуй в висок означает, дословно «Я настолько люблю тебя, что готов быть с тобою до конца».
Я тут же притянул его к себе и ласково коснулся губами влажного и теплого виска.
- Поцелуй в лоб значит, что ты прощаешься. Но обязательно вернешься.
- Можно, когда я пойду в туалет, я тебя поцелую в лоб? – ухмыльнулся я.
- Марк, - он криво ухмыльнулся, – Ты такой… такой…
- Фу-фу-фу таким быть? – со смехом спросил я.
- Именно, - он засмеялся и снова прижался ко мне, прикрывая глаза. Я засмотрелся на светлые и длинные ресницы, нежной тенью легшие на его щеки.
- А что означают поцелуи в закрытые глаза? – спросил я, большим пальцем оглаживая нежное веко и колючую щеку. Он поднял голову и серьезно, но с капелькой веселья посмотрел на меня.
- Это означает, что ты хочешь защитить человека, хочешь забрать все его проблемы и боли, избавить, облегчить муку…
- Олег? – я нахмурился.
- Или сделать его счастливым, - засмеялся он.

Turn off Snow Patrol

***

Опустив голову на скрещенные руки, я снова не смог сдержать предательскую горькую влагу. Как бы я хотел сейчас прижать его к себе и зацеловать его закрытые глаза, покрывать их легкими поцелуями, смешанными с горечью, до тех пор, пока не заберу всю его боль себе…

К самому концу Олег уже не мог двигаться, чтобы не испытывать боли при малейшем движении. Я был рядом до самого конца. А сегодня ровно четыре года с тех пор, как его, моего солнца, не стало.

Непрекращающийся уже неделю дождь уныло стучал по подоконнику. Я давно уже вытер слезы, налил себе воды и смотрел на черное непроницаемое небо, поливавшее землю дождем.
Глупости всё, что мужчины не плачут. Плачут, когда половину сердца вырвали, когда больно. А мне было. Было тоскливо и безумно больно. Даже спустя прошедшие годы, терапию и новую жизнь.
«Я стараюсь, я, правда, стараюсь, солнце».

Еще вчера вечером я был сильным, улыбался Вике, интересовался ее жизнью.
Но проснувшись сегодня посреди ночи, не смог отвернуться и дальше спать. Не смог. И тем более не мог заставить себя прикоснуться к ней, когда она, проснувшись, протянула руки, приглашая меня обнять ее. Не смог.

Потому что, сколько бы я не гнал эти мысли от себя, сегодня была годовщина его смерти.


Мы были счастливы целых три года, прежде чем на очередном обследовании ему сообщили диагноз.
Предпосылок не было. Да, у Олежки иногда болела голова, как и у всех, в принципе, людей… Оказывается, не как у всех. Рак мозга. Стремительно растущая опухоль, уже прошедшая ту стадию, на которой могло бы помочь облучение. Олег боролся два года. И все это время я был рядом, поддерживал его, убеждал, что мы справимся. Только вот, я себе не верил. И Олег мне, видимо, тоже.

Eternal – Just a Step from Heaven (Morricone cover)

В тот день он понял, что не хочет находиться в больнице, и мы уехали домой.
Он выпил несколько сильных обезболивающих, забрался в нашу кровать и позвал меня. Я прилег рядом, шептал ему что-то ласковое, ободряющее, осторожно целовал его лицо, как он любил. Щеки, губы, нос… Я поцеловал прикрытые глаза, висок… Олег потянулся и легко коснулся сухими губами моего лба. У меня внутри все замерло. Горячее непривычное жгло глаза.
Небо было удивительно чистым, солнечным. На дворе стоял июнь.
Но ни одного лучика солнца не проникало в нашу спальню.
Олег попросил раскрыть шторы и распахнуть окна. Я послушался и тут же вернулся к нему.
Он долго смотрел на мое лицо, а я, в свою очередь, на него, с ужасом представляя, как не смогу без него, лягу рядом и умру на месте…
- Я люблю тебя, - его тихий шепот, и сухие истончившиеся губы касаются моих. Я целую, уже плачу, целую, чувствую его дыхание, неровное слабое биение сердца. – Обещай мне, что будешь счастлив. Прошу тебя, Марк.
- Обещаю, - глотая горький комок в горле, выдавил я. Обещал, зная, что не сдержу обещания. Кто я без него?
Олег тихо выдохнул мне в губы и прикрыл глаза.
В комнате осталась лишь тишина и мое, замершее от ужаса, сердце. Спустя секунду я завыл раненным зверем, прижал его, такого уставшего, непривычно тихого и спокойного, к себе. Я не мог поверить в то, что он ушел.

***

С тех пор я ненавижу солнце. Слишком больно смотреть на чистое небо, вспоминая о таких же чистых и ясных глазах.
Кажется, после его ухода, я каждый год заново переживаю все стадии принятия смерти. Каждый год, все начинается сначала, но я ее так и не принял. Я не верю, что его больше нет. Прошло уже столько времени, но я не верю.

Я начал жить. Вроде бы.
Вернулся в институт, перевелся с физфака к психологам и выучился на психолога. Только вот работаю я барменом в баре недалеко от дома. Что ж, бармен – тоже психолог.
Встретил Викторию пару лет назад. Мы живем вместе, но моменты близости с тех пор, как мы съехались можно по пальцам пересчитать. Она – полная противоположность Олежке. Черноволосая, кареглазая, с четвертым размером, уверенная в своей привлекательности стерва. С тех пор как съехались, только и делаем, что ругаемся.

С ней я начал встречаться, только чтобы мама с отцом отстали, наконец. Мама часто говорит о свадьбе… А я даже думать об этом не могу. Вот если бы Олежка дожил, то мы бы непременно поехали в Канаду, и я, с полным на то правом, одел бы на его совсем не изящные мужские руки простое серебряное кольцо, безо всяких бриллиантов. Олег не любил золото.

Мы познакомились с ним в очереди в приемную комиссию, когда подавали документы в университет. Сначала просто общались, потом подружились, а спустя еще некоторое время решили, что это нечто большее. Мы были счастливы целых три курса. Пока не пришли результаты очередного медицинского осмотра.

Turn off Eternal

***

В кухне вспыхнул яркий свет, и я поморщился, зажмурив опухшие глаза, которые сразу же начало жечь.
Вика стояла в дверях, недовольно скрестив руки на груди.
- Почему ты здесь сидишь?
- Тебе какое дело? – грубо отозвался я.
- Все страдаешь? Марк, так нельзя! У тебя есть я, а этот…
- Он не этот! – Я резко поднялся из-за стола. – Его звали Олег.
- Да чем этот мертвый пидор лучше, чем я?! – Вика с яростью ударила кулаками по столу.

Глаза застила кровавая пелена. Обнаружил я себя у стены, кулаками упирался по обеим сторонам головы испуганной и плачущей Виктории, которая прижимала ладонь к пылавшей от удара щеке и разбитой кровоточащей губе. С трудом, но я отстранился.
- Чтобы когда вернулся, ни тебя, ни твоих вещей, здесь не было! Ключи оставь на столе.

Рванувшись в спальню, натянул первые попавшиеся джинсы, футболку, схватил куртку и выскочил под дождь.
Промок я почти мгновенно, а вскоре и зубы стучали от холода. Я упрямо шел по переулкам и улицам, холодные капли стекали по лицу, падали за шиворот, а ноги несли меня вперед. Очнулся от мыслей, только спускаясь по знакомым ступеням на нижний этаж бара, в котором работал. Три года назад меня точно также принесло сюда, точно также шел дождь, и я переживал свой первый год без Олега.

Бар состоял из двух этажей. На первом было кафе, работавшее с полудня до десяти вечера, а внизу – бар, работавший круглосуточно. Неподалеку от этого места стояли несколько студенческих общежитий, так что народу всегда хватало.

Дима, бармен, увидев меня, тяжело вздохнул. Каждый год в это время он видел меня таким, и, уже, наверное, привык.
В подсобку он отправил меня переодеться в запаску, чтобы не простыл, а когда я вернулся, на столик опустилась бутылка водки и тарелка с закуской.
Клиентов было немного, и один раз выпить со мной Дима мог себе позволить.

- Пора бы уже отпустить его, - он сел рядом, видя, как я гипнотизирую взглядом бутылку.
- Если бы я мог, - я вздохнул. – Ты же ведь знаешь, что я пытаюсь.
Дима только шумно вздохнул, поднял стопку и опрокинул в себя.
- Давай, выпей. Только не надирайся, тебе еще работать.
Он поднялся, собираясь уйти.
- Я Вику выгнал, - сообщил я его спине.
- Давно пора, - хмыкнул Дима вполоборота. – Теперь осталось только признаться родителям в том, что внуков они от тебя не дождутся.

Я фыркнул и залпом опустошил стопку. Правда что, давно пора. Квартира у меня своя, на работе получаю достаточно, чтобы платить ипотеку. Еще пара лет частных консультаций и работы по ночам, и я ее выплачу.
А ведь и квартиру мы покупали вместе, вместе брали эту чертову ипотеку, вместе работали, чтобы ее выплатить. Олег продал свою машину. Мечтал о другой, когда закончим выплачивать деньги, а пока нам хватало метро и маршруток.

Действительно, давно пора сказать родителям. Третья стопка ушла, как и первые две, без закуски.
Зажевав кусочком завалявшегося среди бутербродов лимона, я прилег на диван и всего на пару минут прикрыл глаза.

***

Сдав смену Антону, третьему бармену, я с облегченным вздохом покинул шумный сегодня бар.
Погода решила-таки расщедриться и подарить бедным измученным дождем людям солнечный день. Палило нещадно, воздух был тяжелый и влажный из-за испарения, земля была мокрой, а вот луж на асфальте практически не было. Выпитая с утра таблетка от похмелья избавила от головной боли, но осадок остался.
Меня редко, когда валило с такого маленького количества водки, но, видимо сказался сильный стресс, и я был безмерно благодарен внимательному Димке за таблетку.

Он сам, кстати, тоже был судьбою бит. Буквально сразу же после рождения младшего брата, его отец разбился на машине. Мать запила и редко когда была трезвой. Последние несколько лет, дома появлялась, хорошо, если раз в полгода. Димка на пару со старенькой бабушкой воспитывал и растил братика, которому сейчас было, то ли уже шесть, то ли еще пять лет. Так что Дима мог меня понять, в какой-то мере.

Короткий путь домой лежал через парк. Я шел по залитой солнцем аллее, старался реже вдыхать тяжелый воздух, от которого кружилась голова, и думал о том, что вот здесь мы с ним гуляли, вот на этой лавочке целовались, а за теми деревьями, в кустах, я сделал ему минет. Каждый год одни и те же мысли, но их так много – потому что у меня безмерно много воспоминаний о нем. Преимущественно счастливых, о которых вспоминать каждый раз болезненно и мучительно. В груди каждый раз сворачивается ледяной жгут, который душит и болит. Я отчетливо понимаю, что больше никогда его не увижу, и хочется кидаться на людей, трясти их, и кричать, чтобы они вернули мне его, потому что без него мне не жить. Потому что без него – я никто. Я мертв. Так же, как и он. Только не закопан в земле, а все еще топчу асфальт. Мертвый, но почему-то окружающие считают, что я жив. Идиоты.

Олег, еще задолго до того, как узнал о болезни, как-то сказал мне, что хотел бы, чтобы его кремировали. И чтобы часть праха положили в могилу, потому что бабушка с дедушкой были православными христианами, а часть развеяли по ветру с той высотки, на крыше которой мы с ним тискались в тот момент… Я так и сделал. Развеял ровно половину, и с тех пор я будто слышу Олежку в каждом порыве того ветра, что шелестел листьями в сквере за нашим окном, в день его похорон.

Вторую половину, как он и хотел, я похоронил.
Олежка вырос с бабушкой и дедушкой, его родители бросили сына и путешествовали, приезжая раз в год по обещанию. Они не сильно плакали, я сам видел. Зато вот его старенькую бабушку Зою Михайловну, и деда Егора это сильно подкосило. Вскоре дедушка умер.

Зоя Михайловна относилась ко мне как ко второму внуку. Мне было стыдно, но я не был удивлен, когда она переписала квартиру на меня, а потом перевела на мои счета свои сбережения. Я пытался отнекиваться, но главным и твердым аргументом пожилой женщины, было то, что я – половинка ее единственного и горячо любимого внука, а ее сын и невестка и так достаточно зарабатывают.

Зоя Михайловна пока еще жила. Я регулярно навещал ее, приносил вкусности и лекарства, общался с ней. Мне она была, как бабушка. Мои бабушки и дедушки, как один, были активными, бойкими и будто совершенно понятия не имели, как баловать внука или хотя бы с ним общаться. Да и встречался я с ними редко – родители не позволяли, по каким-то своим идиотским убеждениям. Я завидовал Олежке, его легкому семейному общению с бабушкой и дедушкой, и счастьем для меня было стать частью их семьи. Несмотря на ориентацию, они приняли Олега и даже подкалывали его порой, а также живо интересовались его жизнью.

Блик от чего-то яркого ослепил глаза, я встряхнулся, вырываясь из болезненных, но таких притягательных воспоминаний о времени, когда мы были еще счастливы. Оглядевшись, я понял, что солнечный зайчик появился от металлической коробки с карандашами, которую доставал из сумки художник. Молодой парень много лет подряд рисовал летом в этом парке, преимущественно портреты людей, иногда незнакомые мне пейзажи. Я помню его, еще когда только поступил в институт и переехал в этот район – тогда художник был еще школьником. Рядом с ним, на парапете, всегда стояли несколько его работ.

Привычно пройдя мимо, я собрался, было, снова погрузиться в мысли, как вдруг меня точно током ударило. Я обернулся и оглядел ряд портретов, задержавшись на одном. Изнутри полоснуло болью, губы скривила гримаса. Я с трудом удержался от того, чтобы не закричать на художника.
Подойдя к нему, я дождался, пока парень поднимет на меня глаза. В его лице неуловимо изменилось выражение – с доброжелательного на испуганное.
- Откуда у вас этот портрет? – хрипло спросил я.
Он посмотрел, куда я указываю, потом на меня, и прищурился.
На ватмане черным мелком были нарисованы двое, лица. Черноволосый парень, улыбавшийся счастливой улыбкой, несмотря на то, что канул в лету четыре года назад, был вполне узнаваем – я. И смеющийся, запрокинув голову – Олег.

- Простите, я нарисовал это давно, - вывел меня из задумчивости голос художника.
Я снова посмотрел на портреты. У Олега еще не проколото ухо, значит, это первый курс или после, когда я только-только понял, что влюбляюсь в него, но еще до нашего первого раза. Потому что на следующий день он вернулся с маленьким серебряным колечком.

- …и вас не спросил. Вы, что, против?
- А? – я дернулся и посмотрел на юношу – русоволосый, зеленоглазый. Обычный. Смотрел настороженно.
- Это же вы, на рисунке. Вы против?
- Нет, просто, - я потер лоб, провел ладонью, словно снимая паутину с лица. – Олега больше нет, уже четыре года, как.
- Что?! – парень побледнел и резко сел на парапет.
- Вы его знали? – резко спросил я.
- Он жил над нами… - пробормотал парень. – То есть я его не знал, но знал, как его зовут, – он тряхнул головой. – Как это мы пропустили?

- Потому что не было похорон, - сказал я, садясь на парапет и бережно беря в руки рисунок. Машинально огладил нарисованную скулу. – Он хотел, чтобы его кремировали.
Портрет был удивительно реалистичным – хотелось убрать с его лба прядь светлых волос, провести пальцем по длинным ресницам, ущипнуть мочку уха – Олег всегда начинал хихикать, когда я так делал – это была его самая чувствительная часть тела.
- Отчего он… умер? – едва слышно спросил парень, вырывая меня из мира грез.
- Рак, - это короткое слово из трех букв теперь на всю жизнь мне, как нож в сердце.

Парень судорожно вздохнул, потер сухие глаза, повернулся ко мне и некоторое время наблюдал за тем, как я легко поглаживаю портрет Олежки.
- Забирай, если хочешь, - тихо сказал он. Я кивнул.
- Спасибо. Отнесу бабе Зое, - пробормотал я.
- Зое Михайловне?
- Ага, она его бабушка.
- А Егор Иванович?
- Он тоже умер. Почти три года назад, - ответил я. – Где ты был, парень, если не знаешь ничего, а живешь рядом?
- Да я как в институт поступил, света белого не вижу, - он хмыкнул. – А мама в другую квартиру переехала, к работе ближе. Вот и… - он развел руками.
Я кивнул, поднимаясь и сворачивая портрет в трубку. Он протянул мне скрепку.
- Спасибо за рисунок, - сказал я.
Парень покачал головой.
- Пойду я, наверное, тоже. Рисовать совсем не хочется.

Я машинально кивнул и побрел в другую сторону, противоположную той, в которой мой дом.
По пути зашел в магазин, купил коробку вкусного чая и мягкое печенье. На полпути меня нагнал парень-художник, и мы в молчании пошли рядом. Два квартала он молчал, потом, видимо, все-таки не выдержал.
- Вам сильно плохо?
- А что, плохо выгляжу? – криво улыбнулся я.
- Не то, чтобы хорошо, - кивнул он. – Но я имел в виду, без него…
- Какое тебе дело, парень? – я нахмурился.
- Да никакого, вообще-то, - он пнул кроссовкой камешек, и его сумка с мелками и ватманами качнулась впереди него. – Просто я… Я восхищался им… Даже, наверное его любил… Давно. Еще в школе влюбился, в восьмом классе. А потом прошло, - он искоса посмотрел на меня. Я пожал плечами.
- Как бы это пафосно не звучало, но он был моей жизнью.
Парень погрустнел, снова пнул тот же камень, и попал им в лужу, взбаламутив воду.

Я не знал, какого черта я с ним разговариваю, какого рассказываю ему это все. Но душевного отторжения не чувствовал. Наоборот, даже, кажется, стало чуть легче. Криво улыбнувшись этой мысли, я завернул в знакомый двор и нашарил в кармане ключи.
Сам я открывал только дверь подъезда, а квартиру мне всегда открывала Зоя Михайловна. Мне было неловко открывать самому пока она там живет, но ключи она дала мне на всякий случай.
Парень, имени которого я не знал, почти бесшумно шел за мной. Шагов его слышно не было – только легкий хруст песка и камешков.

В подъезде пахло выпечкой, и приятный ванильный аромат заглушал обычный затхлый запах. Поднимаясь на третий этаж, придумывал, что скажу бабе Зое. На втором меня нагнал художник, и протянул руку.
- Костя.
- Марк, - пожав руку, я кивнул ему, и пошел выше. Костя смотрел мне вслед.

Проснулся я с отчетливой мыслью, что так хорошо я не спал уже очень и очень давно.

Улыбнулся, попытался повернуться на бок, но не смог — понял, что придавлен чем-то тяжелым и теплым.

Через секунду осознав, что это человек прижимается ко мне голым телом, закинув ногу на бедро и руку поперек груди, я внутренне похолодел. И с ужасом повернул голову, в любую секунду ожидая увидеть кого угодно — хотя ясно, что мужчину — рядом с собой.

И тем сильнее мне захотелось выпрыгнуть из кровати, протереть глаза, проснуться… потому что на моем плече, затекшем от тяжести лохматой светлой головы, спал…

— Олежа, — выдохнул я, не узнав каркающий хрип, раздавшийся из пересохшего горла. Олег нахмурился во сне, проснулся, приоткрыл один глаз. Видимо, что-то в моем лице (перекошенном, кстати, от ужаса и неверия) его напугало. Он дернулся в сторону, но я не пустил — как клещ вцепился, все смотрел на просыпающееся любимое лицо, на котором постепенно проступали растерянность, паника, обида, затем страх, — и не мог насмотреться. Никогда больше не надеялся увидеть… Никогда…

— Олежа, — я попробовал еще раз, кашлянул.

— Жалеешь? — подозрительно спросил Олег, не делая, впрочем, больше попыток вырваться.

— О чем? — не понял я.

Он хмыкнул, и криво и невесело улыбнулся.

— О том, что было ночью.

Я не сразу сообразил, о чем он. А когда догадался, вспомнил, то притиснул к себе, подмял и обхватил руками, тяжело дыша и тщетно пытаясь сдержаться.

— Дурилка ты. Никогда не жалел и не буду жалеть. Люблю тебя. Больше жизни люблю.

Олег снова замер подо мной.

— Тебе не кажется, что как-то рано для таких признаний после первого раза? — настороженно спросил он.

Я заставил себя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Для правды никогда не рано.

Мы смотрели друг на друга. Он что-то выискивал в моем лице, а я просто любовался им, потом не выдержал и принялся гладить пальцами, целовать каждую любимую черточку. А в горле стоял комок, мешающий говорить.

— Эй, Мась, — голос у Олега звучал испуганно, поэтому я тут же насторожился. — Ты странный какой-то.

Я глубоко вздохнул, сглатывая противный ком.

— Понимаешь, мне сон дурацкий приснился. Будто не сон даже, а жизнь. Почти десять лет я в нем прожил… Сначала все было хорошо, даже прекрасно: мы вместе, учились, работали, купили квартиру в ипотеку… А потом у тебя нашли опухоль в голове. Лечить было поздно, но мы пытались. Ты протянул почти два года… — здесь я прервался, потому что снова вспомнил, будто пережил тот ужас в этот миг, влага предательская опять на глаза навернулась. Олег смотрел серьезно и испуганно. Глаза мне вытер. — А потом тебя не стало. И я как зомбак существовал, не жил. Пытался все наладить, но мне так было плохо без тебя…

Я снова уткнулся в его теплую шею мокрым лицом и крепко сжал, ему наверняка больно было, но Олежа молчал. Сердце его только быстро слишком стучало, я чувствовал.

— Мне… — Олежа прокашлялся, начал снова. — Мне не кажется, что это был простой сон.

— Что?! — я резко вскинулся, похолодев. Олег смотрел серьезно, печально, как-то затравленно, что ли
.
— Мне то же снилось. И это было как… Будто в реальности. Я помню, как было больно. Как голова разрывалась, и обследования эти бесконечные, таблетки, процедуры… Как ты плакал, помню. И твое обещание перед моей смертью. Потому что после — только оно держало меня в шаге от сумасшествия. Там где я был — не было ничего, только пустота и холод, и меня там тоже не было… Не знаю, как объяснить. Так страшно, Марк. Мне так страшно.

Он закрыл глаза, смаргивая влагу, а я осторожно поцеловал светлую тоненькую кожу каждого века, затем переносицу между светлыми густыми бровями, висок, прижал лицом к своему плечу, запустил руку в волосы. Укачивал почти как маленького.

— Я с тобой, Олеж. Я больше никуда тебя не отпущу.

— Я знаю, — прошептал он. — Через много времени, не знаю, сколько, я увидел свет и пошел к нему. И вышел к реке. У нее была грязная, черная вода, и стекала она в огромный черный провал. А я развернулся и побежал вверх по течению, нашел, где вода еще чистая, голубая, и прыгнул. Стало холодно, а потом тепло, и я проснулся, услышав, как ты меня зовешь.

Он прижимался ко мне так плотно, будто хотел слиться в одно существо. Я, наверное, хотел того же самого.

— Я люблю тебя, — сказал я, целуя подвернувшийся висок. — Сегодня же пойдем на МРТ в частную клинику. У меня есть деньги. Я больше не хочу тебя терять.

— Я тоже тебя люблю, — выдавил он и беззвучно расплакался.

Я крепко держал его, не отпуская и не комментируя, позволяя выплакать боль и одиночество. И сам я смаргивал и смаргивал слезы, непрерывным потоком струившиеся из глаз.

Что это было — сон ли, явь — неизвестно. Что произошло с нами – я, естественно, хотел знать. А еще больше я хотел знать, кому должен по гроб жизни за то, что вернули мне мое солнце.

***

С результатами анализов и курсом лечения мы направились в гости к бабе Зое и деду Егору.
Нам ужасно повезло, что я буквально ткнул доктора носом в то место, где когда-то была опухоль и более подробное исследование, и правда, показало крошечное пока еще инородное тело. При должном лечении шанс ремиссии был почти сто процентный.

Олежа звонил бабушке и дедушке почти каждый день. Да и навещали мы их часто, как друзья, правда…, а сегодня напросились на обед, обоюдно решив все рассказать, но каминг-аут пришлось отложить.

В моем сне-не сне дедушка Егор был мертв. Олег это откуда-то знал. Сам мне сказал, хотя я ни словом не обмолвился. И мы оба очень хотели убедиться, что с ним все хорошо. И попытаться разобраться с произошедшим, но не впутывать в это дедушку с бабушкой.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я прошел в большую комнату — это висевший на стене над фортепиано, приколотый кнопками портрет…

— Какой красивый… совсем как настоящий, будто застыл, замер, да сейчас снова засмеется.
Зоя Михайловна отложила портрет, поднялась с потертого кресла и скрылась в спальне. Я глубоко вздохнул, привычно пряча горечь и боль. Не хотелось делать ей еще больнее.
— Приколи вон туда, — старушка, вернувшись, протянула мне три прозрачные и одну зеленую силовые кнопки, а я прикрепил портрет Олежика над его стареньким фоно.

— Баб Зоя, — позвал я, стараясь себя успокоить.

Старушка выглянула из кухни:
— Что такое, Марк?

— Да ничего… Баб Зоя, откуда у вас этот портрет? — спросил я, указывая на картину.

Старушка нахмурилась, напряженно вглядываясь в портрет, пока в конце-концов не выдала:
— Так это же ты вчера его повесил.
— Я? — несмотря на сон, я точно помнил, что накануне сегодняшнего дня, я ничего бабе Зое не вешал. На прошлой неделе, к примеру, мы с Олежей и дедом собрали новый шкаф, но вчера… Нет. А вот во сне, когда заходил к ней… Но это почти десять лет вперед!

— Ну да, Маркуша, такой молодой, а уже провалами в памяти страдаешь, — она захихикала, а молчавший все это время Олег положил руку мне на плечо, наверное, предостерегая, чтобы я не сказал лишнего.

На портрете были Олег и я.
У Олега еще не проколото ухо, значит, это первый курс или после, когда я только-только понял, что влюбляюсь в него, но еще до нашего первого раза.

Бабушка снова нахмурилась, все еще разглядывая картину.
— А нарисовал ее Костик.
— Костик? — осторожно спросил Олег, встретившись со мной взглядом.

— Ну как? — бабушка прошлась по комнате, поправила салфетку на столе. — Сосед, мальчик светленький такой… Помнишь, Олежа, он все за тобой таскался, с тубусом и полной сумкой кисточек…

— Точно… А я постоянно находил в подъезде кисти и заносил ему… — Олег внезапно погрустнел, отвел глаза. — У него в сумке дырка была, я предлагал как-то зашить, в шутку, сказал, что завтра пусть придет ко мне… — Олег снова посмотрел на меня. — А назавтра его сбила машина.

Я уже ничего не понимал.

***

Едва за нами захлопнулась дверь подъезда, Олег дернул меня за рукав, останавливая.

— Котя не мог этого нарисовать.
— Почему?
— Потому что его сбила машина, когда он был девятиклассником, а я был в одиннадцатом. С тобой мы познакомились в приемной комиссии, как ты помнишь.

— Но как тогда появился портрет?
— Это ты мне скажи, — Олег пожал плечами. — Я почему-то уверен, что ты знаешь, откуда взялся портрет.

Я пересказал ему вчерашний эпизод из сна. Пока мы шли, Олег молчал, и все так же молча зарулил в магазин, купил пакет обычных кирпичиков барбарисок, которые прилипают к зубам. Не сказал бы, что люблю их…

Я тоже молчал, все думал, пытался понять, соотнести в голове две реальности. Получалось плохо.

Мы пошли через парк и специально прошли мимо фонтана. У того места, где обычно сидел мальчик-художник, Олег остановился, оперся на парапет, заглядывая в воду.

— Там кисть на дне.

Я подошел ближе, споткнулся, поднял с земли уголек, которым вчера рисовал на этом месте Костя, показал Олегу, тоже посмотрел в фонтан. Кисточка казалась больше, чем наверняка была: через прозрачную воду я разглядел цифру 3.

— Я ничего не понимаю, — произнес я. — Костя точно был жив вчера, и я точно могу сказать, что прожил десять лет с сегодняшнего дня.

— А я был мертв вчера, — холодно сказал Олег, не смотря на меня, и пошел прочь.
Я поспешил за ним.

На остановке мы долго ждали какой-то автобус, на все мои расспросы Олежа молчал и отмахивался. А когда все же поспешил к подошедшему едва живому изделию автопрома, я напрягся, но пошел за ним.

Большинство пенсионеров вышли на дачах, но многие, в том числе и мы, доехали до конечной, до кладбища.

Олежа долго петлял по дорожкам, постепенно среди похороненных в позапрошлом веке стали показываться более свежие, и примерно через полчаса мы добрались до двухтысячных, где уже стал проглядывать какой-то порядок и асфальтовые дорожки. С другой стороны кладбища к этому месту можно было проехать на машине, но автобус до того поворота, с которого, кстати, до сюда ближе идти, почему-то не ходит.

Могила, у которой замер Олежа, когда-то была отделана за большие деньги — кованая оградка, памятник из белого мрамора, брусчатка вокруг, запыленные и потрепанные венки по углам ограды, поистрепанные и выцветшие искусственные цветы на самой могиле. Кажется, с момента похорон здесь никто не был.

С фото на мраморе улыбается вчерашний художник. Я вспоминаю, как улыбался с другой фотографии с другого памятника Олег и тут же хватаю его за руку, чтобы убедиться, что он реален, что он со мной.

— Привет, Котя, — говорит Олег.
И мы оба подпрыгиваем, когда сзади раздается звонкое «Привет!».

Мы оба отшатнулись, я задвинул Олежку за спину. Костя сидел на поминальном столике и болтал ногами. Он криво улыбался, с болью разглядывая свою собственную могилу.

— Костя, — жалобно позвал Олег, — я не понимаю.

— Я сам не до конца понимаю, — отозвался художник, все также болтая ногами. — Грани реальностей такие тонкие, оказывается… Правда, их можно пересечь только поровну. Ты — сюда, я — обратно.

— Котя, — беспомощно позвал Олег, — если все, что ты сказал, имеет место быть, и ты действительно как-то обменял нас… Зачем, Котя? — Олежа вышел из-за моей спины и шагнул к Косте. — Неужели лучше быть мертвым?

Костя широко улыбнулся, но по его щекам потекли слезы.

— Я убеждал себя в том, что ты просто уехал. Что тебе хорошо, и что ты счастлив. Но когда я встретил его, — он кивнул на меня, — серого, раздавленного от горя, я понял, что не смогу жить в мире, где тебя нет. Я проревел всю ночь после встречи с ним. Говорил пустоте, что отдам все, что угодно, только чтобы ты был жив. А потом я просто шагнул за порог и мы поменялись местами.
Меня тогда действительно чуть не сбила машина, но я успел отпрыгнуть. А здесь не успел. Но зато ты еще жив. И счастлив.

Олег обнял всхлипывающего мальчика, погладил по голове, а я со своего места видел, как проваливались пальцы Олега в полупрозрачную голову.

— Я тебе барбарисок принес, — Олег поднял пакет, поставил на колени просиявшему мальчику, и он зашуршал полиэтиленом, потом оберткой. Одну конфету он задержал в руках, посмотрел на Олега, что-то прошептал и протянул зеленый фантик. Олег, не долго думая, сунул конфету в рот.

— Там где я — очень красиво, — сказал Костя. — Я могу рисовать и рисовать. Людей, правда, там почти нет… Но мне сказали, что я там ненадолго. И я рад, что все так. Мама нашла утешение, ты жив и здоров. Я очень хочу, чтобы ты жил.

Когда я моргнул — все люди моргают раз в несколько секунд — Костя уже исчез вместе с пакетом конфет. Олежа еще некоторое время смотрел в пустоту, будто бы Костя все еще был там.

— Марк, — он подошел ко мне, взял за руку, поцеловал костяшки, — отправляйся домой, ладно? Мне надо немного побыть одному. Обещаю, я никуда не денусь, вечером буду дома. Приготовь что-нибудь, ладно. Я знаю, сегодня моя очередь, но, так и быть, следующие три дня готовлю я.

Я слабо улыбнулся.
— Если ты придешь сегодня домой, я хоть каждый день буду готовить.

Олежа рассмеялся.
— Ты в состоянии аффекта сейчас. Поговорим об этом через пару недель, ладно? А теперь иди.

Оглянувшись через несколько минут, я видел, как Олежа, взятым откуда-то веником выметает мусор с брусчатки.

***

Я ждал его вечером около семи на ужин, но он не пришел. Я волновался, но звонить ему не стал — он ведь обещал прийти. А Олег никогда не нарушал своих обещаний.

Около двух ночи из кухни я переместился в спальню и лег в кровать. Раздавшийся через минут двадцать щелчок замка заставил испытать просто немыслимое облегчение — он вернулся домой, мне не приснилось утреннее пробуждение и весь сумасшедший день.

Он гремел посудой и микроволновкой на кухне, разогревая свою любимую зажаристую курочку с картофелем по-деревенски — до меня донеслись аппетитные запахи, но я, хоть и не ел, не встал.
Минут десять он шумел в душе, и, наконец, скользнул под одеяло рядом — прохладный, влажный от воды.

Я тут же сгреб его в охапку, вдохнул знакомый и родной запах, лишь чуть перебиваемый гелем для душа, потерся губами о его отросшую за день щетину и выдохнул, расслабляясь.
В неровном свете с улицы мелькнул камешек знакомого гвоздика в ухе. Значит, проколол сегодня. Как и во сне…

Я даже головой дернул — не хотелось вспоминать этот кошмар. Олежка подтолкнул меня, улегся большой ложкой, и запустил пальцы мне в волосы, почесывая, как кота.

— Мур, — сказал я.
— Я люблю тебя, — ответил Олежа.
— Я тебя тоже, — нащупав его руку, я переплел наши пальцы, и мгновенно, как выключили — провалился в сон.

***

Я навестил могилу Кости через пару недель, когда Олег был на подработке.
Здесь было по-другому, я даже мимо прошел сначала.

Олег вычистил светлую брусчатку, выкинул старые венки и цветы. Земля могилы была перекопана, в изголовье стояли искусственные маки, свеча в блюдечке и несколько конфет. Оградку он выкрасил в ярко-голубой цвет.

Я принес уголь для рисования и альбом.
Мне было немного стыдно, немного страшно, немного неловко.
Этот незнакомый мне мальчик совершил невозможное, и ему я обязан всем. Я не знал, чем я могу отблагодарить его, ведь он отдал самое дорогое — жизнь, чтобы жил мой Олег. С какой силой надо было этому подростку любить, чтобы поступить так, как сделал он?

Я положил подарки на столик, сам присел, смотря на фото.
— Я не знаю, как благодарить тебя, — тихо сказал я ему. — Он для меня — это все. Я люблю его… так сильно, так больно, что сердце рвется. Я сам не раз думал, что все бы отдал, чтобы он жил. Но моей любви не хватило, а вот твоей стало достаточно. Меня мучает вопрос — почему? И вместе с тем я ощущаю эгоистичное облегчение, ведь я могу теперь быть с ним. А если бы на твоем месте был я? Нет, я был бы счастлив, что он жив… Но невозможность быть с ним все равно убивала бы меня.

— Именно поэтому к тебе оставались глухи.

Я подпрыгнул на месте, а полупрозрачный Костя хихикнул, глядя на меня. Потом посерьезнел.

— Я никогда не имел его, и он никогда не был моим. Именно поэтому моя любовь к нему была бескорыстна, я не ждал, что он будет со мной, я просто хотел, чтобы он жил.

— Как мне…
— Никак. Да и не надо. Скоро мои сорок дней истекут и я уйду дальше. Надеюсь, там все будет по-другому.

Он помолчал.
— А ты, пожалуй, можешь кое-что для меня сделать.

— Все, что угодно, — горячо произнес я.
Костя криво усмехнулся.

— Сделай так, чтобы он был счастлив. Иначе, где бы я ни был, я приду и откручу тебе голову. Не метафорически.

— Я приложу все усилия, — тихо, но твердо сказал я. Я, и правда намеревался исполнить обещание.

— Хорошо, — Костя просто кивнул. И исчез. Вместе с альбомом и углем.

А я еще немного посидел, размышляя, и отправился в обратный путь, домой, ждать с работы самого дорого человека в моей жизни.

Когда-нибудь кошмар того ужасного сна забудется, и все будет хорошо. Если точно знать, что нет ничего невозможного, то все становится как-то проще.

***

— Я дома, — звон ключей и молнии куртки в прихожей, стук ботинок.

Я отложил ложку, которой помешивал в кастрюле и поймал его, споткнувшегося о косяк. Прижал к себе, обхватил ладонями лицо, провел пальцами по стрелочкам густых и длинных светлых ресниц и потянулся оставить поцелуй на закрытых глазах, обещая.

А он смотрел серьезно, почти не улыбаясь, и тоже потянулся поцеловать.
Написать отзыв