Так и живем

от Sumya
мидиБДСМ, романтика (романс) / 18+ слеш
9 мар. 2018 г.
9 мар. 2018 г.
2
19098
1
Все главы
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
Блять, блять, блять! Или правильно «блядь»? Ну, то есть, если я не имею в виду женщину лёгкого поведения, а жизненную ситуацию? Вообще есть правила русского языка относительно мата и его производных? Типа пишите «нахуй», а не «на хуй»? «Заебись» существует, а вот «заебок» нет.
Какая хуйня в голову лезет. И всё потому что я не хочу идти к директору на ковер. Недаром с утра жопа чесалась. Я-то думал, это волосы отрастают, а она вот предупреждала. Чувствовала, родная, что у нас сегодня будут неприятности. И это ещё мягко сказать.
Коллеги смотрят сочувственно. Оно и понятно. Наш директор крут на расправу. А поскольку не ошибается только тот, кто ничего не делает, все уже не по разу были у него на «беседе». Если можно так назвать десятки минут непрекращающегося ора. Хотя, к чести Евгения Тимофеевича, на личности он не переходил и костерил подчинённых без мата, впрочем, исключительно обидно тыкая носом в допущенные ошибки и припоминая все грехи от начала работы в его конторе. Да-да, наш директор ещё и собственник фирмы. Вот повезло-то. Мне особенно.
Нет, свой косяк я признаю. Налажал по полной. Но на ковёр всё равно не хочется.
Особенно обидно, что всё случилось по моей невнимательности. Кто ж, сцуко, знал, что у конторы «Мосттрестстрой» ещё и филиалы есть? Да ещё и в нашем городе? Зачем, спрашивается, тебе филиалы в том же городе, где ты находишься? Не иначе как чтобы подставить бедного менеджера, то есть меня.
Поступила от них заявка: все чин по чину с названием, реквизитами, подписантом и контактным лицом. Но день близился к концу, а днём этим была пятница, и я, вместо того чтобы вбить реквизиты и завести нового контрагента, поискал по базе и нашёл. Ничего не проверяя, оформил счёт и поскакал домой.
Оказалось, что в базе у нас были реквизиты их филиала, а там, понятно дело, другие данные. Мне перезвонили и вежливо указали на ошибку. Я быстренько сверился с базой и переоформил счёт на другие реквизиты. И опять не угадал. Оказывается, у «Мосттрестстроя» аж два филиала в городе: одиннадцатый и тридцать седьмой. И, спрашивается, куда они остальные дели? В общем, мне опять перезвонили и уже не так вежливо потыкали носом в мою ошибку. Я извинился и в этот раз сам (!) лично вбил нужные реквизиты в базу, зарегистрировал нового контрагента, присвоил внутренний номер и все дела. А потом…
Потом мы праздновали днюху Иры, и я отошел буквально на полчаса, чтобы ухватить кусок вкусной пиццы, а не той, что останется, когда все лучшие кусочки расхватают. Вернулся на место сытый и довольный и быстренько оформил счёт и с чувством выполненного долга отправил его заказчику. Кто ж знал, что у них есть ещё и «Мосттрестстрой. База Предпортовая», то ли филиал, то ли дочка. И тоже, сцука такая, в нашей базе контрагентов сидит. И как я умудрился выбрать их вместо лично внесённых нужных реквизитов, один хрен знает. И главное, какого ж лешего я не проверил? А? Почему сразу отправил?
Но мне больше не перезванивали. А вот нашему директору — да. И, видимо, высказали ему про безмозглых сотрудников, неспособных выполнить простейшую операцию, которая и обезьяне под силу.
Евгений Тимофеевич сегодня утром рассказал всем эту «дивную» историю на планёрке. Было очень стыдно. Я сидел, краснел и прятал глаза. Коллеги поглядывали сочувственно, но вместе с тем во взгляде каждого так и читалось «слава богу, не я так облажался». Директор сказал, что ещё лично со мной побеседует, чтобы объяснить мне, как надо работать в его фирме и что подобные ошибки недопустимы. Вот тут-то мои булки и сжались со страшной силой, стремясь превратиться в одну и втянуться вовнутрь. Сочувствия и облегчения в глазах коллег поприбавилось. А я в очередной раз убедился, что рефлексы — страшная вещь. Хорошо ещё, у меня пиджак длинный, и палева никто не заметил.
И вот, только что, за пять минут до начала обеда мне позвонила секретарь Аллочка и позвала к директору. Эх, жизнь моя жестянка! Даже пожрать напоследок не дал, гад такой. Беру ежедневник и, держа его в руках как щит, ползу в приёмную.
Там Аллочка как раз закончила красить губы и сочувственно мне улыбнулась:
— Давай я тебе обед на вынос возьму. А то вдруг тут всё… затянется.
Конечно она знала о моём феерически тупом косяке. Она ж протоколы планёрок ведет. Впрочем, наверное, все уже знали. Если кого и не было на планёрке — им рассказали.
— Спасибо, — я попытался выдавить из себя улыбку, — купишь на свои. А то у меня кошелёк в столе остался. Я потом отдам.
— Забудь, — Аллочка отмахнулась, — ты меня на той неделе дважды выручал. Моя очередь.
И правда, на прошлой неделе она зашивалась, и я носил ей обед из столовой совершенно бесплатно, просто потому что она хорошая девочка.
— Держись там, — она похлопала меня по плечу своей красивой мягкой ручкой и сбежала.
Не то чтобы в кабинете у директора была плохая звукоизоляция, просто Аллочка жуть как не любила сидеть на своем месте, когда там кого-то распекали. Утверждала, что оттуда в этот момент идет дурная аура, от которой у неё цвет лица портится.
Один тяжёлый глубокий вздох, и я открываю дверь. Ежедневник практически прижимаю к паху. Рефлекс, мать его.
— Евгений Тимофеевич, вызывали?
В глубине своей наивной души я всё ещё надеюсь на чудо. Что директор позвал меня не чтобы устроить разборку за мои косяки, а чтобы дать какое-нибудь ответственное поручение и немного пожурить за ошибку.
— Юлий Петрович, — директор улыбается акульей улыбкой, — проходите, давно вас жду.
Я смиренно вздыхаю и прохожу к столу. Чуда не предвидится. Евгений Тимофеевич встает со своего места и неспешно пересекает кабинет. Два щелчка дверным замком, и вот уже никто не помешает нашей «беседе».
— Да, Юлий Петрович, — насмешливо тянет он, — отличились вы знатно. Можно даже подумать, что вы это специально. Вам моего внимания не хватает?
— Нет, — бурчу я и переступаю на месте, щёки начинает жечь от стыда. Хотя не только от него.
Садиться даже не пытаюсь. Зачем? Если скоро вставать. Так и стою как дурак в полуметре от стола, опустив голову и крепко сжимая ягодицы.
— Я надеюсь, вы осознали свою ошибку? — директор не считает нужным появиться в поле моего зрения и разговаривает из-за спины.
Даже не знаю, легче мне от этого или тяжелее.
— Осознал, — смиренно отвечаю я.
— Признаете, что всё произошло только по причине вашей невнимательности?
— Признаю.
А куда деваться? Никакого подходящего оправдания у меня нет. Даже самого завалявшегося.
— Тогда заголяйте задницу, — командует мне Евгений Тимофеевич.
Опять тяжело вздыхаю. Но деваться некуда. Кладу ежедневник. Снимаю пиджак, вешаю на стул. Звякаю пряжкой ремня. Спускаю брюки до пола. За ними следуют трусы, их стягиваю до колен.
— Очень хорошо, — комментирует мое послушание директор.
Наконец он проходит вперёд, и я могу видеть его спину. В углу у самого окна стоит ваза. Обычная абстрактная композиция, палки, перья, сухие цветы. Лаконично и со вкусом. Это для непосвящённых. То есть, для всех остальных в офисе. Но не для меня и не для него. Эти палки — это не декоративная фигня. Это самые настоящие ротанговые трости.
Ну твою мать! Что ж так не везёт-то? Я надеялся на ремень. Тростью — это будет очень больно. Блять, блять, блять! Или всё-таки блядь?
Евгений Тимофеевич возвращается и становится прямо передо мной. Сгибая и разгибая трость, наглядно демонстрируя её гибкость.
Отличная мы картина. Он с тростью и я с голой жопой. И чёртов предательский член приветливо выглядывает между полами рубашки. Как будто я какой-то мазохист. Но я не такой. Это просто рефлекс неправильный!
— Три ошибки, Юлий Петрович, — говорит директор с притворным сожалением. — Три. Думаю, что три дюжины в самый раз.
— Что?!
Три дюжины! Это ж тридцать шесть ударов. Моя жопа превратится в лохмотья.
— Не согласны? — Евгений Тимофеевич вновь улыбается своей страшной акульей улыбкой.
И хотя я выше него на несколько сантиметров, именно он смотрит на меня сверху вниз.
Я судорожно соображаю, как уменьшить количество ударов.
— Э… а скидка за объём?
Он смотрит на меня с недоумением, а потом начинает ржать.
— Чтоб ты по работе так быстро соображал, — комментирует он моё предложение, переходя на «ты». — Ладно, будет тебе скидка. До тридцати. Кстати, это сколько процентов?
Думай голова! Тридцать шесть минус тридцать — это шесть. Не то! Проценты. Шесть от тридцати шести — это одна шестая. Значит делим один на шесть. Десять на шесть — это один и четыре в запасе. Четыре превращаем в сорок, делим опять на шесть — это шесть. Получается…
— Шестнадцать, — блею я.
— Семнадцать, — подсказывает мне директор, — правила округления вы в школе тоже по невнимательности пропустили?
Я смотрю на него умоляюще. Пытаясь через взгляд передать всю степень раскаяния. Только не забирай у меня мою скидку. Пожалуйста.
— Я исправлюсь, — это мой голос? Это жалкое подвывание и правда принадлежит мне?
— Исправитесь, — одобрительно кивает директор, — куда ж вы денетесь. Ладно. Так и быть. Остановимся на тридцати. Если вы, конечно, будете вести себя как надо.
Он кладёт трость на стол и тоже снимает пиджак.
Ой как страшно-то. Булки сжимаются ещё сильнее. В пиджаке замах сложнее сделать. А значит, без него больнее. Бедная моя жопка. Прости меня за всё! Я не специально. Я не хотел тебя так подставлять! Бедный я!
— Нагибайтесь, — командует Евгений Тимофеевич, снова беря в руки «орудие возмездия».
Я послушно, чтобы он не передумал о скидке, сгибаюсь и кладу руки на колени.
— Ниже-ниже, — директор слегка постукивает меня по заднице тростью, — пальцы рук касаются пальцев ног.
Вот ведь сука! Знает же, что так больнее, кожа на жопе сильнее натянута, да и все мышцы тоже. И удержать позу труднее, от долгого стояния вниз головой эта самая голова начинает кружиться.
Но я не возражаю. Сейчас я не в той позе, чтобы качать права. Послушно тянусь вниз и касаюсь кончиками пальцев носков туфель.
— Ноги шире, — вновь корректирует он мою позу, теперь трость стучит по внутренней стороне моих бёдер, в опасной близости от яиц, между прочим. Эти предатели вслед за членом тоже демонстрируют признаки возбуждения. Позорище. От всего этого щёки горят ещё сильнее.
Расставляю ноги, насколько позволяют неснятые штаны и трусы.
Стоило бы их снять. Но я не могу. Без них всегда чувствую себя вдвойне уязвимым. А с ними вдвойне униженным. Не знаю, что хуже.
— Измените позу — придётся принять дополнительные меры, — напоминает мне правила директор, — можете кричать.
Конечно могу, ведь никто не услышит моих кри…
ВЖУХ!
Вот и первый удар. За ним сразу второй и третий. На втором я кричу. Не то чтобы прям кричу, а скорее вскрикиваю. На третьем тоже. Это у него манера порки такая. Фирменная! По три удара. Эти, первые, по верху ягодиц, так он обозначает границу, выше которой мне не прилетит.
ВЖУХ!
Недолго он держал паузу. Четвёртый, пятый, шестой. Эти по бёдрам, чуть ниже того места, где кончается моя несчастная задница. Нижнюю границу обозначил.
Я вскрикиваю на каждый удар. На это есть две причины. Во-первых, так легче терпеть. Во-вторых, надеюсь, что мои крики разжалобят его и он не будет лупить так сильно. Зря, конечно.
ВЖУХ!
Новая тройка. Теперь посередине. Задница горит. Боль в момент удара не самая сильная. Остроту она набирает в течение нескольких секунд после, как будто раскрывается. И теперь у меня такое ощущение, что на меня кипятка плеснули в трёх местах. К концу порки будет уже не кипяток, а раскалённое масло.
Боги, я пережил первые девять. Почти треть. Я сильный, я выдержу. Только вот нос хлюпает и глаза щиплет.
ВЖУХ!
Трость жужжит и снова «целует» мою жопу. Больно-то как! И ведь без разогрева. По холодной коже. Что у него за трость была? Я от страха даже не посмотрел. Самая большая или всё же нет? Ощущается как самая, но у страха глаза велики.
Двенадцать позади.
Слезы набегают на кончик носа и капают на пол. Да, я плакcа! И что? Тот, кто посмеет меня осуждать, пусть сначала тростью по жопе получит.
ВЖУХ!
— А-а-а! — не выдержал.
Вскочил, схватился за булочки. Бедные мои. Исполосованные. Растираю их с силой, пытаясь выгнать боль.
— Юлий Петрович, — голос директора звучит осуждающе, — мы не закончили.
Сам знаю. Но всё же оборачиваюсь и смотрю на него умоляюще. Зря. Он непреклонен и тростью показывает мне согнуться. Жалко хлюпаю носом и выполняю требуемое.
— Этот последний удар — не считается, — предупреждает меня Евгений Тимофеевич, — придётся его повторить. А если вы ещё раз прервете наказание, то мы начнём его сначала. Это понятно?
— Да, — бурчу я и наступаю кончиками туфель на пальцы рук, чтобы не дать себе снова вскочить.
ВХУЖ!
Это что, по тому же месту? Кричу жалобно. После перерыва, пусть и короткого, всё кажется ещё больнее. Сколько я получил? Было двенадцать? Теперь пятнадцать? Половина? Как выдержать остальное?
ВЖУХ!
Снова вскрикиваю. Даже сам не могу понять: это я наигранно или на самом деле? Эта тройка приходится по нижней части ягодиц. Не за горами порка по самому болючему месту — по складке. Там, где задница превращается в бёдра, кожа очень нежная, тонкая. Там всегда больнее. Я имел возможность убедиться в этом лично. И неоднократно, к сожалению.
ВЖУХ!
— Больно! — я вскрикиваю и только в последний момент ловлю себя на том, что пытаюсь разогнуться, и не даю себе этого сделать.
— Заслуженно, — замечает Евгений Тимофеевич, отсчитав эту тройку.
Всё. Я сбился со счета и не знаю, сколько мне осталось. Какая тройка будет последней? Следующая или следующая после неё?
ВЖУХ!
А вот и по складке. Я уже реву. Бедный я несчастный. Бедная моя жопка. Что там от неё осталось? Почему я был так невнимателен? Чертов «Мосттрестстрой» и все его филиалы и дочерние организации, «База Предпортовая» особенно.
ВЖУХ!
— Не надо! Пожалуйста! Хватит!
Вот и я дошёл до кондиции. Начал умолять.
— Не могу больше! Пожалуйста!
Жопа горит и печёт. Нос хлюпает беспрестанно. Из глаз течёт.
— Надо-надо, — директор прерывается и похлопывает ладонью мои напоротые ягодицы. И даже это больно, — последняя тройка осталась. За свои ошибки отвечать надо, дорогой Юлий Петрович. Я ведь вас предупреждал неоднократно. Терпите теперь.
Последняя тройка. Я выдержу! Я смогу! Я сильный!
ВЖУХ!
— А-а-а! А-а-а! А-а-а!
Нифига я не сильный! Эти опять по самому низу! По складочке моей горемычной! Я ж теперь неделю не сяду. Вот ведь сволочь! Садист!
Я реву, но не разгибаюсь. Без команды нельзя.
Директор кладёт трость на стол и подходит ко мне. Рукой гладит меня по заднице.
— Ошибки свои осознали, Юлий Петрович? — спрашивает он с какой-то наигранной теплотой в голосе.
— Да, — хлюпаю носом я, — осознал.
— Надеюсь, вы их больше не повторите, — рука у него горячая, и от неё ягодицам никакого толку, только дополнительное мучение.
— Не повторю.
— Тогда, — Евгений Тимофеевич отвешивает мне шлепок, и я снова вскрикиваю, — одевайтесь и приводите себя в порядок.
Теперь можно разогнуться. Потереть жопку, размять бедные полосатые булочки и жалобно поскулить от жалости к ним и к себе. Но долго этого делать нельзя. Нагибаюсь снова, ищу в штанах сползшие к полу трусы. Нахожу и очень медленно, по сантиметру натягиваю на свою полыхающую задницу. Следом так же медленно натягиваю штаны. И хромаю в директорскую ванну.
Дверь за собой я запер. Хотя Евгений Тимофеевич никогда бы не вошёл без стука, всё равно так мне спокойней.
Пустил воду и…
— Сука! Ублюдок! Чтоб ты сдох! Падла! Больно-то так! Сука! Сука! Сука!
Да, даю волю чувствам. Снова разминаю задницу. Она даже через брюки кажется пылающей. И, конечно, больнее всего в районе складки. Этот гад знает куда бить. Как я сидеть остаток дня буду? Эти часы превратятся в пытку. И ведь не станешь же работать стоя. Коллеги не поймут. Ох ты ж жопка моя бедная, отлупленная, несчастные вы мои окорочка. Пожалев себя ещё пару минут, умываюсь. Открываю шкафчик и достаю капли для глаз, чтобы скрыть красноту. Тщательно вытираю лицо бумажным полотенцем, приглаживаю волосы, поправляю галстук. Нюхаю подмышку. От порки всегда бросает в жар, и там всё намокло, но запаха нет, слава современной косметической промышленности. Поправляю член, этому всё нипочем, так и находится в состоянии заинтересованности. Позорит меня. Конечно, директор это заметил. Впрочем, и я у него заметил. Так что мы квиты.
Внимательно изучаю себя в зеркале. Вроде нормально. Вполне себе похоже на сотрудника, получившего тяжелую выволочку от директора. Знали бы коллеги, что выволочка в прямом смысле была по жопе.
Открываю дверь и возвращаюсь в кабинет. Евгений Тимофеевич уже снова за своим рабочим столом. Трость отправилась к товаркам в вазу. Забираю пиджак и ежедневник.
Директор поднимает на меня глаза и улыбается.
— На этом всё, Юлий Петрович, — говорит он, — не повторяйте больше подобных ошибок, иначе нашу беседу придётся повторить. Возможно в удвоенном масштабе.
Я судорожно сглатываю.
— Да, Евгений Тимофеевич, — бормочу, потом спохватываюсь, — то есть, нет. Не нужно. Я больше не…
— Идите работайте, Юлий Петрович, — директор царским жестом прерывает мой лепет и отпускает меня.
Я киваю и сваливаю.
Аллочки ещё нет в приемной. Значит, обед ещё не кончился. Смотрю на часы. Сорок пять минут прошло. Интересно, сколько времени заняла моя порка, а сколько последующее умывание? Хотя нет, не интересно.
Плетусь к своему столу. Стул, кажется, ехидно ощетинивается всей сидушкой, когда я к нему приближаюсь. Это будет мучительно больно. Впереди четыре часа сплошных мучений. Нельзя ни ёрзать, ни стонать. Чертов опенспейс. Все всё видят. Пользуясь тем, что коллеги ещё на обеде, со всхлипом сажусь и позволяю себе тихонько повыть. Время до конца дня будет тянуться бесконечно.

***

Дверь домой открываю своим ключом. Старая привычка, зачем звонить, беспокоить, если сам могу?
— Я дома! — кричу и одновременно вдыхаю аромат мяса, тянущийся из кухни.
— Привет, — Жеська выходит в коридор, вытирая руки полотенцем. Золушка моя. — Как добрался?
— Почти идеально, — пожимаю плечами, — на проспекте в пробку встряли, но всего минут на двадцать. Давно дома?
— Полчаса где-то, — Жеська ждёт, пока я повешу плащ и переобуюсь в тапочки, и подходит совсем близко.
Сладкий поцелуй. Я успел соскучиться по ним с утра. Поэтому тут же втягиваю его в следующий.
— Хватит, — он прерывается первым, — а то у меня наш ужин сгорит.
— А что у нас на ужин? — интересуюсь я без особого энтузиазма, Жеська отлично готовит, так что что бы там ни было — это всё равно вкусно.
— Бефстроганов, — отвечает он, — но у тебя есть ещё минут пятнадцать, чтобы переодеться и принять душ.
Я понятливо киваю. В спальне аккуратно убираю костюм в шкаф и достаю домашние футболку и штаны. На секунду замираю, но потом решаю, что стесняться мне не перед кем, и в ванную иду в одних трусах. Рубашка отправляется в корзину с грязным бельём, а сам я встаю под тёплые струи воды. Душ — это вещь! Намыливаюсь и чувствую, как с пеной с меня слетают все беды и тревоги сегодняшнего дня. Задницу мою аккуратно, но всё равно она болит и от воды её слегка пощипывает. Прикинув в голове все расклады, уделяю внимание и дырке. Даже если ничего не будет, лучше перебдить, чем потом нестись в душ посреди действа.
В зеркале долго изучаю свою пострадавшую жопку. Ну, по большому счёту всё не так плохо. В том смысле, что по ощущениям там всё в хламину, а на деле ровные аккуратные полосы, которые почти и не пересекаются, если не считать двойного ряда по складке. Ни единой просечки. Профессионал, блин.
Достаю крем и мягенько начинаю лечение. Хорошо ещё маршрутка была не битком, и никто к моей заднице не прижался. Не факт, что я бы не взвыл. На работе в нижнем ящике стола у меня тоже заначка крема есть, но… Сначала тащиться с ним в уборную, потом мазаться в кабинке наощупь, а потом ещё ждать, пока впитается — это какое-то палево. Так что я его держу там на экстренный случай.
У директора тоже в шкафчике есть нужный крем, но там я оказываюсь обычно с уже натянутыми штанами, и мысль о том, чтобы их снять, а потом снова надеть, вызывает почти физическую боль. Каждый раз даю себе зарок не натягивать брюки, когда иду приводить себя в порядок после порки, и каждый раз забываю. О том, чтобы не нарываться на новую порку, зароков больше себе не даю. Всё равно это нереально.
Из ванной выхожу, надев только штаны и футболку. Трусы — это для тех, кому задницу не драли.
На кухне меня ждёт заботливо накрытый ужин и подушка на табуретке. Вздыхаю и сажусь со стоном.
— Приятного аппетита, — улыбается мне Жеська.
— И тебе. Очень вкусно пахнет.
Ему приятна моя похвала. Он такой чудесный, когда смущается и не хочет этого показать. Он вообще чудесный. Хоть мы уже и три года вместе, не перестаю его любить. Не так как в первые месяцы, когда дух захватывало от одного осознания, что этот мужик — мой. А по-другому. С нежностью, с заботой, со вниманием. Он такой классный. Добрый, ласковый, домашний, вкусно готовит, лёгок на подъём, отходчив. Не мужчина — мечта!
Впрочем, один грешок за ним водится. Любит парней с красной напоротой задницей.
Я ёрзаю и постанываю. Жопа болит. Никакой крем тут не поможет. Смотрю на него обиженно.
— Добавки? — не ведётся он на мой взгляд.
Тут бы гордо отказаться и удалиться страдать в спальню. Но как от такой вкусноты откажешься-то?
— Ага, — говорю я и подставляю тарелку.
Мы познакомились на дне рождения общего друга, в клубе. Было весело. Всем, кроме меня. Я нажирался в хламину с горя. С работой была жопа. После того, как контора, в которой я успешно трудился несколько лет, решила почить в бозе, найти новое место трудоустройства у меня никак не получалось. И с каждым новым разосланным и неотвеченным резюме, с каждым новым безрезультатным собеседованием я всё глубже погружался в пучину отчаяния. Денег оставалось всего ничего, и в перспективе было только сосать хуй. В прямом смысле этого слова. Пойти в проституты. Перспектива пугала и приводила в отчаяние, поэтому я сидел в уголке и глушил халявный алкоголь.
Жеську я заметил сразу. Ведь он красавчик. Я залип на его банках. У него шикарные раскачанные руки. Из-за этого ему приходится шить рубашки и костюмы на заказ, но оно того стоит. Мощь! Жопу его из-за толкотни на танцполе я рассмотреть не мог, но был уверен, что и она не подведёт. Не ошибся, кстати сказать. Булки у него — огонь.
Он утверждает, что тоже сразу обратил на меня внимание. Врёт, конечно, я на него с полчаса пялился, когда он соизволил на меня глаза поднять.
Я тогда встал и со всей трезвостью затуманенного алкоголем разума решил, что не везёт с работой — повезёт с сексом. В морду получить я не боялся. Днюха праздновалась в гей-клубе, тут все были свои. Изящным (а на самом деле убогим) жестом я показал ему на туалет и, пошатываясь, сам пошёл в том направлении.
Жеська не подвёл. Появился почти сразу за мной, и мы заняли крайнюю кабинку с окном. В это окно на третьем этаже я и пялился, пока он меня драл с оттягом. Помню яркий свет фонаря, который превратился в звёзды перед глазами. Жеська утверждает, что я орал как резаный. Сам этого не помню. Вырубился сразу, как кончил.
Очнулся у него. Не смог он меня такого крикливого и тугого бросить в клубе на произвол судьбы. Притащил к себе. Раздел и спать уложил. До чего же он классный. Повезло мне тем вечером.
С тех пор мы начали встречаться. Я приезжал к нему раз в несколько дней. Он кормил меня ужином и трахал. Стыдно признаться, но ужин я ценил не меньше, чем секс. Сам к тому времени перешёл на роллтоны и дошираки. Вспомнил, так сказать, студенческие годы. Гадость жуткая, а ведь когда-то я даже считал, что у меня любимые вкусы есть. Типа говядина — это мерзость, а вот острая курочка очень даже ничего. Прошли те годы. Теперь весь доширак был одинаково ужасен на вкус. А Жеська кормил меня вкусно. Я старался не приезжать с пустыми руками. Хоть пачку резинок, а надо было приволочь с собой. Но всё равно чувствовал себя неловко и о своих неприятностях старался не рассказывать.
— Хлеб передай, — попросил меня Жеська, отвлекая от приятных воспоминаний, и я послушно потянулся и тут же снова застонал. Задница была против любых телодвижений.
Я снова обиженно на него посмотрел.
— Ну что ты на меня так смотришь, как будто не заслужил? — начал закипать он.
Опа! Были у нас уже разговоры на эту тему. Точнее ругань. Не надо нам этого добра.
— Что ты так говоришь, как будто не знаешь, что у меня жопа болит? — тут же перехожу в атаку. И Жеська сдувается.
— Может, ещё подушку принести?
— Лучше уж стоя доем.
И правда встаю и доедаю на весу.
— Было очень вкусно, спасибо, — я хорошо воспитанный молодой человек и всегда благодарю за еду.
— Юлик, — Жеська тянется ко мне и бодает головой в плечо, — не буди во мне чувство вины.
— Не бужу, — бурчу я, — просто, правда, болит.
— Хочешь, я поцелую, и всё пройдет? — Жеська чмокает меня в щёку.
— Не-не, никакого секса, пока не подживет, — тут же начинаю отнекиваться я. Слишком поспешно, а потому ненатурально. Мы оба это понимаем.
— Так мы без секса, — заверяет меня этот змей-искуситель, — я тебя поцелую, полижу, пожалею.
— Ладно, — соглашаюсь наигранно неохотно, — пойду в гостиной на диване поваляюсь пока. Принесёшь туда чай?
— Принесу, только посуду помою.
Я уже говорил, что Жеська классный? Сам готовит, сам посуду моет. То есть я, конечно, иногда помогаю. Ну как иногда, часто, почти всегда. Но не сегодня. Сегодня я побитый и имею полное право страдать и ничего не делать. В гостиной бухаюсь на диван животом и включаю телевизор, выбираю музыкальный канал, чтобы не лежать в тишине, и жду Жеську с чаем.
Вечернее чаепитие — это наша фишка. Оба любим чаи гонять. Это мы выяснили, ещё когда даже не начали жить вместе.
Но вначале я выяснил, что мой идеальный любовник всё ж таки с изъяном. Честно, когда он мне рассказал о своем фетише на красные напоротые жопы, я даже выдохнул с облегчением. Потому что не бывает таких идеальных. И то, что в результате он оказался не некропедозоофилом, а всего лишь скромным извращенцем — любителем спанкинга, было поводом для радости. Подставлять задницу под его мускулистые ручищи не хотелось совсем. Но если учесть, что за пару недель до этого Жеська дал мне распечатать его прежде девственную жопку, наводило на мысль, что долг платежом красен.
Мы обговорили стоп-слово. И он сто раз пообещал мне остановиться сразу, если мне что-то не понравится. Так я и окунулся в волшебный мир порки. В первый раз было не больно. То есть больно, конечно. Но совсем не так, как я предполагал. От Жеськи с его мощью можно было ожидать чего угодно, но не вымеренных по силе, сдержанных шлепков. Да, задница горела, её припекало. Но была в этом всём какая-то пикантная сладость. До стоп-слова дело не дошло. Жеська остановился намного раньше. Зато какой потом у нас был секс! Ух! Как гроза с раскатами грома и ударами молнии. Фантастика. Жеська после все не мог остановиться и благодарил меня за то, что согласился реализовать его фантазию. А я под влиянием его эмоций даже пообещал это все повторить. Знал бы, на что подписываюсь… вероятно всё равно бы подписался.
Работа так и не находилась. И вот я оказался перед фактом, что денег на оплату съёмной квартиры у меня нет от слова совсем. Жеська по моему угрюмому виду понял, что что-то не так, и вытащил правду наружу. А потом предложил переехать к нему. А я взял и согласился. Так мы стали жить вместе. Он ездил на работу, а я вёл хозяйство и пытался найти себе место, куда тоже буду ездить и зарабатывать деньги. Получалось по-прежнему хреново. Я уж начал подумывать, что нахожусь в каких-то чёрных списках всех работодателей нашего славного города.
Эксперименты с поркой мы повторили ещё не раз. Это я уже потом понял, как попал. У организма выработался условный рефлекс. Сначала нас бьют по жопе, а потом у нас классный секс. И уже от одного обещания порки у меня начало вставать. Вот такая я собачка Павлова.
— Вот и чай, — Жеська возник на пороге с подносом, на котором стояли две кружки и вазочка с печеньем.
— Давай сюда, — я махнул рукой и попытался сесть.
Тут же пожалел об этом и застонал.
— Давай покажи, что у тебя там, — Жеська поставил поднос и упёр руки в бока.
— А то ты не видел, — возмутился я, но штаны с жопы стащил.
Пусть полюбуется садист на дело рук своих.
Он и полюбовался, внимательно изучил, поцокал языком.
— Хочешь укол?
— Что? Нет.
Уколы хранились в холодильнике на всякий случай. Случаев таких пока не было, надеюсь, и не будет. Не такие мы идиоты.
— Да нормально всё, — и почему это я его утешаю, а не наоборот? — просто хочется постонать в своё удовольствие.
— Стони, — Жеська улыбается, — я не против. У тебя очень сексуально получается.
— Можно я не буду штаны надевать? — спрашиваю я.
— Конечно, можно, — Жеська смеётся над моим вопросом.
И я стягиваю штаны совсем и бросаю их на пол. Лежу с голым задом, но в футболке. Прям фотомодель для порно-журнала.
Жеська наклоняется и смачно целует меня в правую ягодицу. Это немного больно, но и приятно тоже.
— Я обещал пожалеть, — напоминает он.
— Позже, — отмахиваюсь, — сначала чай, а то остынет.
Он устраивается рядом на диване и перекидывает мои ноги через свои. Почти как в позе для порки. Это немного щекочет мне нервы и возбуждает. Но я стараюсь не дать ему это понять и прихлёбываю чай, лежа лицом к полу.
Вообще то, что мы работаем вместе, точнее я на него — это следствие ряда совпадений. Я пошёл на очередное собеседование, а вечером Жеська признался мне, что контора принадлежит ему.
— Я не могу тебя нанять, — сказал он, когда я уже радостно решил, что знакомство с директором — это прямой путь к получению вожделенной работы.
— Почему? — я даже опешил тогда от обиды.
— Потому что это плохо скажется на наших отношениях. Я не начальник мечты. Потому что нам будет трудно разделить личное и рабочее. Потому что мне будет трудно не выделять тебя среди других сотрудников. Потому что никто не должен знать, что я гей.
Тогда я запаниковал, но всё же бросился его убеждать.
— Давай будем ездить на работу раздельно. Ты на машине, а я на метро! Никто и не догадается, что мы живём вместе. Я тоже не хочу светить ориентацию.
— От нас до метро полчаса езды на маршрутке, — напомнил мне Жеська, — и ещё столько же на метро. А на машине всего полчаса, если без пробок.
— Значит, будешь приезжать первым и готовить ужин, — тут же решил эту проблему я.
— Юлик, я не могу, — Жеська выглядел совсем несчастным.
— Не Юлик, — поправил его я, план начал складываться у меня в голове, — на работе будешь звать меня только Юлий Петрович, а я тебя Евгений Тимофеевич. Помнишь, как в «Большой перемене», где учительница и ученик женаты были? Дома мы любовники, а на работе чужие друг другу люди.
— Юлик, тебе не понравится мой стиль руководства, — снова предпринял он попытку меня отговорить.
— Да наплевать мне на твой стиль! — взвыл я. — Мне работа нужна. Не могу я быть твоей содержанкой! Я же тоже мужик. Я свои деньги тратить хочу!
Жеська посмотрел на меня тяжело и со вздохом согласился. Так я устроился на должность менеджера по продажам в его небольшую типографию.
Контора была и правда невелика. Опенспейс на полтора десятка столов, менеджеры по продажам в одном углу, дизайнеры в другом, отдельный кабинет директора с маленькой приемной, бухгалтерия, финансисты, эникейщик - вот и всё. Производство на первом этаже. Занимались в основном мелкой ерундой. Небольшие партии буклетов, флаеров, визиток, впрочем, попадались и заказы покрупней типа брендбуков и каталогов. Но в основном много-много мелочёвки. Работа была не самая интересная, но и не сказать, чтобы скучная. Звёзд я с неба не хватал, но и в худших не числился. В коллектив вписался хорошо. И уж точно никто не подозревал, что мы с директором не чужие друг другу люди. Даже на одновременных отпусках пока не запалили. Впрочем, на этот случай у меня были заготовлены отличные отмазки.
Беда пришла откуда не ждали.
— Допил? — заботливо спросил у меня Жеська, невесомо поглаживая меня по заднице. — Иди тогда в кровать. Тебе бы пораньше спать лечь и на ночь таблетку обезболивающего, поспишь покрепче.
— Угу, — это он дело говорит, без обезболивающего, скорее всего, нормально не усну.
Встаю и тащусь чистить зубы, а оттуда уже на боковую можно. Жеська подбирает сброшенные мною штаны. В другой ситуации отругал бы за неряшливость, но не сегодня. Сегодня я уже битый, и мне можно немного больше чем обычно.
Косяк наших рабочих отношений заключался в том, что он не мог на меня орать. Другие подчинённые с легкостью могли огрести от него свою долю заслуженных словесных пиздюлей в любой момент. Но не я. Со мной он сразу сдувался. Не умеет он на меня злиться. Тут и моей вины есть немного. Я пару раз свои косяки отрабатывал, стоя на коленях с его членом во рту. Типа извинялся за допущенные ошибки. Но это меня и расхолаживало. Случилось именно то, чего боялся Жеська. Он не мог быть мне таким же начальником, как и всем остальным. А я в ответ не боялся его. И стал понемногу распускаться ещё больше, зная, что мне ничего страшного не грозит.
Долго это продолжаться не могло. И Жеська вынужден был начать неприятный разговор, когда мы расположились дома в конце рабочей недели, на диване, в объятиях друг друга.
— Юлик, так больше продолжаться не может, — сказал он тогда.
Я, признаться, струхнул, потому что на секунду решил, что это он о наших отношениях.
— Твоё поведение в офисе недопустимо. Ты мне весь коллектив расхолаживаешь.
— Я не виноват, — тут же принялся оправдываться я, мысленно прикидывая, как бы задобрить Жеську очередным минетом.
— Виноват, — возразил он, — ты не боишься того, что я могу тебя уволить. Правильно не боишься, к сожалению. И начинаешь вести себя всё безответственней. Юлик, у тебя два десятка просранных контрактов. Так нельзя. Другого я бы давно выгнал взашей. Скоро меня уже в фаворитизме заподозрят, если уже не.
— Жесь, я исправлюсь. Честно, — сказал я это абсолютно бездумно. Потому что знал, что мне ничего не грозит и он в любом случае меня простит.
— Не исправишься, ты уже не первый раз это обещаешь. Я тебя прошу — увольняйся. Иначе я не знаю, как быть дальше.
Вот тут мою расслабленность как рукой сняло. Как это увольняйся? Снова работу искать? Тыкаться как слепой котенок в надежде, что куда-то возьмут? Не-не, плавали — знаем. Не хотим повторения.
— Жеська, пожалуйста, не надо, — я постарался состроить самую жалобную мордашку, — я возьму себя в руки. Стану работником номер один!
— Юль, тебя надолго не хватит, — Жеська поцеловал меня в лоб, — я тебя люблю, но я тебя и знаю. Ты не сможешь не выделяться на фоне остальных, зная, что я на тебя рычагов влияния не имею.
— Как это не имеешь? — возмутился я. До сих пор не могу простить себе этого. Сам же своими устами подвёл себя под монастырь. — Очень даже имеешь. Ты же мне жопу можешь нагреть в любой момент!
Жеська замолчал надолго.
— А это мысль, — сказал он, — в следующий раз, за твой косяк я тебя распекать даже стараться не буду — выпорю и всё тут.
Вот с этого момента у нас и сложился текущий порядок вещей. Наказательные порки от Жеськи — это вам не шлепки рукой вполсилы. Это хорошая такая взбучка ремнём, или тростью, или толстой деревянной линейкой. Право на стоп-слово у меня по-прежнему осталось. Порку я могу остановить в любой момент. И даже не сомневаюсь, что Жеська тут же остановится. Но пока я им ни разу не пользовался. Потому что вроде как терпимо, да и заслужил. Хорошо ещё косячу я не часто. Раз в пару месяцев, конечно, нарываюсь на воспитательные мероприятия. Но такие серьёзные косяки как тот, за который мне сегодня «прилетело», у меня случались всего пару раз.
Основное условие — после порки не дрочить. Хотя встаёт у обоих. Рефлекс, мать его. Жеська тоже не дрочит. Не знаю, зачем терпит, косячу я, а страдаем оба, пусть и в разной степени.
Как ни странно, порки на работе отлично наладили наш быт. Я научился бояться своего начальника в нужной степени. Боль я не люблю, да и стыдно быть поротым в тридцать с лишним лет. А Жеська нашел точку равновесия, позволившую ему разделить нашу личную и рабочую жизнь.
Вообще в обычной жизни чаще командую я. Строю планы, составляю списки покупок, рулю совместным бюджетом, выбираю, куда отдыхать поедем. Жеська предпочитает роль ведомого, позволяя мне решать почти все бытовые моменты. Это на работе он зверь, изверг и тиран. А дома ему нравится быть белым и пушистым, готовить еду, создавать уют. Я уже говорил, что мне повезло с мужиком?
— Ну где ты тут? — Жеська появился в спальне минут через двадцать после меня, видимо, прибирал на кухне, а может и в душ заглянуть успел. Не хочу поворачиваться и смотреть, мокрые у него волосы или сухие, слишком удобно я лежу пятой точкой вверх. — Давай жалеть буду.
— Жалей, — не возражаю я.
И он жалеет. Сладко так, с чувством. Нежно целует мои побитые булки, вылизывает их, губами касается каждой полоски, оставленной тростью.
Брился, понимаю я. Он побрился перед тем как ко мне прийти, иначе бы щетина царапалась, причиняя неудобство. Такой внимательный, заботливый. Люблю его.
Тем временем он пробирается языком между ягодиц и вылизывает мне совсем не пострадавшее местечко. Я кряхчу от удовольствия и вскидываю бёдра ему навстречу. Обожаю римминг. Да, мой хороший, вот так!
Жеська вылизывает меня тщательно и долго, не забывает местечко между дыркой и яйцами, посасывает сами яички, многократно покрывает поцелуями ягодицы, сладко стучит языком в сам анус. Но больше не предпринимает ничего. Ну не сволочь ли? Нет, я могу кончить и от этого. Нужно только немного помочь себе рукой. Жеська мне и слова не скажет. Но вот хочу ли?
— Жесь, давай, — шепчу я в простыню и приподнимаю задницу ещё выше.
— Ты уверен? Ты же не хотел, — говорит он, запыхавшись, значит и сам на взводе.
— Не тяни кота за яйца! — вскрикиваю я. — А то ты сам не знаешь! Давай же.
— Сам просил, — и я слышу довольство в его тоне, но не в этот раз мне возмущаться, сейчас я слишком возбуждён, слишком на грани, слишком хочу.
Он пропадает на пару секунд, а когда возвращается, я слышу знакомые звуки. Шелушится упаковка презерватива, щёлкает крышка смазки. Меня можно и не смазывать, я весь хлюпаю от слюны, но Жесь перестраховывается и добавляет немного прямо на мой анус. Смазка холодная, и я немного ёжусь. А вот растяжкой он себя не затрудняет, сразу берёт меня за бока и, потыкавшись, входит одним слитным движением. Я расслаблен до тех пор, пока его бёдра и живот не касаются моих болезненных ягодиц. И тогда я жалобно скулю. Потому что больно, и хочется, и хочется еще чуть-чуть… чего-то. То ли боли, то ли толчков в простату. И получаю я всё и сразу. Долго мне не продержаться. Кончаю с криком, не думая о Жеське, тот сам в состоянии позаботиться о собственном удовольствии. Что он и делает, кончая мне на задницу. Фетиш у него такой, капли спермы на красной коже.
И пока я качаюсь на волнах удовольствия, Жеська идёт в ванную, приводит себя в порядок, а потом и меня при помощи влажного полотенца. Салфетками он не пользуется, считает, что они загрязняют окружающую среду.
— Давай, таблеточку и спать.
Меня аккуратно поворачивают на бок, сквозь дрёму я проглатываю маленький кругляшок и запиваю его поданной водой.
Жеська выключает свет и устраивается рядом.
— Можешь почитать перед сном, — бормочу я, — мне свет мешать не будет.
— Не хочется, — он укладывает мою голову к себе на плечо, и я тут же перекидываю свою ногу через его, — не у одного тебя сегодня стресс был. Не косячь так больше.
— Так точно больше не буду, — уверяю его я, мысленно добавляя, что, скорее всего, вляпаюсь как-то иначе.
До встречи с ним я и не знал, что я такой магнит для неприятностей.
— Юлик, — укоризненно тянет Жеська, видимо, прочитав мои мысли.
— Нормально всё, — заверяю его я, — я заслужил. Было капец как больно, но всё равно терпимо. Теперь я точно буду все реквизиты по три раза перед отправкой проверять.
— Всё равно, не люблю делать тебе так больно.
— У меня же стоял, — хихикаю я, — у тебя тоже. Мы ужасно испорченные. Особенно я: реву и возбуждаюсь.
— И всё же, если ты когда-нибудь захочешь это прекратить…
— Тогда я брошу работу, а не тебя, — прерываю я Жеську, — ты не заставляешь меня, не принуждаешь. У нас всё добровольно и пока обоих устраивает. Если перестанет — тогда поговорим и что-нибудь придумаем, да?
— Люблю тебя, — Жеська в темноте находит мои губы и долго целует.
А я целую его в ответ. А потом мы наконец засыпаем.
Задница болит и на следующий день, и через день, и через два, окончательно перестаёт почти через неделю. Следы держатся ещё семь дней.
А через полтора месяца я отправляю в типографию не тот макет визиток, что согласовал с заказчиком. И меня снова вызывают на ковёр к директору. Но это уже совсем другая история.
Написать отзыв