Паладинские байки

максифэнтези, юмор / 18+
6 апр. 2018 г.
6 апр. 2018 г.
19
224348
3
Все главы
2 Отзыва
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
Пролог
Когда-то очень давно один из первых королей объединенного королевства Фарталья, Амадео Справедливый, оригинально решил вопрос феодальных междоусобиц и постоянных дворянских рокошей, тяжб и прочих благородных «развлечений», изрядно вредивших стране и народу. Всё дело в том, что жители Фартальи, южного королевства и последователи культа пяти богов, отличались крайне свободными взглядами на сексуальные отношения и большой плодовитостью. А по старинным обычаям даже бастарды могли претендовать на родительское наследство. Или их дети. Вот Амадео Справедливый и создал, во-первых, ряд законов, по которым дети детей владетельного феодала исключались из наследования, пока жив хоть один представитель старшего поколения, а бастарды могли претендовать только на денежную долю, во-вторых, запретил дробить поместья и ввел майорат на «домен», то есть на земли, дающие право на титул, а в-третьих, учредил монашеский орден Девы и корпус паладинов для «лишних» сыновей. Это был очень удачный и правильный ход, одобренный в общем-то всеми. И монахам, и паладинам предписывалось давать обет безбрачия и клятву не возлежать с женщиной и не плодить детей. Паладинский корпус сделался элитной королевской гвардией, куда благородные родители с радостью сдавали своих младшеньких обалдуев и бастардов, чтобы навсегда вывести их из линии наследников, ну а для тех, чьи воинские таланты оставляли желать лучшего, оставались монастыри. К тому же паладинский корпус был создан не только для этого, а имел много других, куда более важных функций. К примеру, паладины охраняли короля и его семью, занимались охотой на чудовищ из мира фейри, ловили магов-отступников, истребляли всяческую нежить и много чего еще входило в их обязанности.
Амадео Справедливого за эту его придумку – обязать паладинов хранить целомудрие – поминали добрым словом все знатные фамилии Фартальи, вот только сами паладины не очень-то одобряли ее. Но их мнением никто не интересовался.

Золотой плод соблазна
Тяжела жизнь королевских паладинов, этих монахов в мундирах, как они сами себя называют. Впрочем, монахам сложнее, им надо помимо плотского воздержания еще и мяса не есть и вина не пить. Паладинам мясо можно, да и вино тоже (умеренно, за пьянство наказывают очень жестоко и изобретательно, на этот счет у капитана Каброни фантазия богатая). А в остальном – то же самое, даже хуже. Вместо постоянных молитвенных бдений – караулы и тренировки, строгая дисциплина. Молиться, конечно, тоже заставляют – по уставу положено по утрам, вечерам и отдельно – недельная месса, куда являться тоже обязательно. А уж что касается всяческих соблазнов, так тут паладинам приходится намного хуже, чем монахам. Те хоть за стенами монастырей укрыться могут. А в королевском дворце – увы. Соблазны в виде прекрасных дам и легкомысленных служанок подстерегают на каждом углу. Особенно в начале лета, когда в столицу съезжаются титулованные особы и вассалы с дочерями на выданье, а при каждой дочке еще и пара-тройка фрейлин. А что поделать, принц ведь уже в самый возраст вошел, восемнадцать лет стукнуло, самое время о женитьбе задуматься. По старой традиции не должен наследник престола жениться на иноземной принцессе, а только на дочери вассала. Вот принцессу выдать за иноземного принца, или младшенького женить на какой-нибудь заграничной принцессе – милое дело. А наследника – ни-ни. Вот и таскают благородные сеньоры со всех концов Фартальи в Фартальезу, столицу, своих дочек. И уж в столице вовсю стараются, чтоб принц и король на их чад внимание обратили. Ну, король, конечно, обращает, и еще как. Лично проверяет, годятся ли благородные сеньориты в жены наследнику. Иногда даже сразу по несколько штук проверяет, в покоях, специально для того отведенных. Благородные сеньориты сдавленно хихикают за дверью, а паладины на страже снаружи краснеют. По крайней мере кадет Робертино Сальваро краснел. Иногда. Молодой был еще, непривычный. Его старший напарник на эту неделю, паладин Жозе Лафонтен – тот стоял с каменным лицом, иногда роняя какие-нибудь соленые шуточки, да и все. Вообще-то кадетов на такие караулы в такие места не ставили. Но из-за подготовки свадьбы наследного принца, выбора невест и всего этого, мест, которые надо было охранять, заметно прибавилось, так что даже кадетов к этому привлекли, правда, ставили их туда, где уж точно никакого вреда от них не случится. А кадетам, ежели в места особой важности их ставили, давали в напарники кого постарше, в том числе и для дополнительного обучения паладинским премудростям.
Робертино было очень интересно, как именно король проверяет годность благородных девиц. Ну, ведь всем же известно, что девицы, которых принцу в жены прочат, должны быть девственны. А если король их… ну… того, отымеет, то тогда уж девица девственной точно не будет.
Об этом Робертино как раз у Жозе и спрашивал, когда их наконец после дежурства у «проверочного покоя» капитан Каброни из милосердия к кухне перевел. Паладин Жозе, уплетая жареную куриную ножку, принесенную сердобольной поварихой, на это сказал:
– Глуп ты еще, Робертино, потому как молод слишком. Ты хоть когда-нибудь трахался?
Кадет тяжко вздохнул и отрицательно покачал головой. Лафонтен осклабился:
– Бедняга. Но хоть представляешь, как люди-то трахаются?
От такого вопроса Робертино замялся, опустил глаза, уставился на носки сапог и тихо сказал:
– Ну… для настоящего соития необходимо, чтобы мужчина, кхм, ввел свой пенис в вагину женщины. А затем совершал возвратно-поступательные движения пенисом во влагалище до наступления эякуляции.
Жозе Лафонтен фыркнул и чуть курятиной не подавился:
– Вот это завернул. Это ты, что ли, в своем университете услыхал?
– Так написано в книгах «Природа вещей» досточтимого Фра Федерико и в «Людской физиологии» мэтрессы Людовики Кестальской, – серьезно ответил Робертино. – Очень хорошие, между прочим, книги. Полезные, еще и с гравюрами.
Жозе рассмеялся:
– Полезные, говоришь… нет, ну оно так, но эти ученые как завернут что-нибудь этакое, что хоть стой, хоть падай, нет чтоб человеческими словами написать, чтоб всем сразу понятно было… Слушай, Робертино, а чего ты тогда в паладины пошел, тебе вроде на медика учиться по нраву было?
Робертино, опять опустив голову, с тоской сказал:
– Мне-то по нраву. Только отец сказал, что мне среди простых медиков делать нечего, не подобает, мол, отпрыску рода Сальваро с клистирами возиться. Сначала отец собирался меня во флот направить, к моему дяде адмиралу Ванцетти, да я и сам моряком стать хотел, вообще-то. Ну, мать нас тогда уговорила – мол, ничего плохого не будет, если я поучусь чему-нибудь для военной службы полезному, это намного лучше, чем в гардемаринской школе муштрой заниматься. Отец согласился, мол, флотский врач – это не сухопутная клистирная трубка, это, мол, благородно и достойно… Учиться мне понравилось, только флотского хирурга из меня не вышло – не годен по причине сильной морской болезни. Ну и когда это выяснилось, отец меня в паладинский корпус записал... А я не стал перечить. Хорошо хоть капитан Каброни договорился, чтоб я мог университет свободно посещать и учиться дальше. Сказал, что для паладина умение лечить раны, переломы и прочее будет не лишним. А его величество распорядился за мое обучение платить из казны.
Он поднял глаза и увидел, что Жозе смотрит на него с некоторым уважением. Паладин догрыз куриную ногу, ловко метнул ее через весь коридор в корзину с приготовленным на вынос мусором и сказал:
– Да уж. Сочувствую. Лучше бы ты простым студиозусом и остался. Студиозусам хоть трахаться можно и вообще люди свободные, не то что мы…
– Это точно, – вздохнул юноша. И вернулся к теме разговора:
– Так что там с девственностью-то? Или наш король так просто уменьшает количество неподходящих невест?
Лафонтен рассмеялся:
– А что, в таком разрезе я на это не смотрел, знаешь, очень даже может быть. Но вообще, чтоб ты знал, есть и другие способы трахаться, не присовывая, хм, туда, куда по природе предназначено. Есть же рот, к примеру… ну и много других способов получить удовольствие. Слыхал же, небось.
Робертино опять покраснел. Слыхал, конечно. А как же. Пока студентом был, чего только не слыхал. Вот только пробовать не доводилось – все время на учебу уходило. Сейчас он жалел об упущенных возможностях, но что уж теперь-то.
– Можете не перечислять, сеньор Жозе. Я про всё это слыхал. И читал. В «Исследованиях плотских утех» мэтра Хайме Аманти перечислены сорок девять позиций коитуса и все способы совокупления. Но ведь как ни… э-э… совокупляйся, девственность-то нарушается. То есть формально, в медицинском смысле – нет, а в смысле метафизическом – да.
Собеседник махнул рукой:
– Ай, да кого метафизика в этом вопросе интересует-то… Принцессы – это ж не паладины. Ну, конечно, паладинское целомудрие должно быть и метафизическим тоже. А что есть целомудрие? Это, ежели по церковному толкованию – когда ты с женщиной не ложишься, чтобы, как ты говоришь, эти самые возвратно-поступательные движения в ее вагине своим пенисом делать. А про остальное там не сказано. А ежели чего прямо не запрещено, то... Я тебе, Робертино, по секрету скажу – нам, паладинам в смысле, очень важно такие вещи понимать. Потому как мы все – не евнухи, трахаться иной раз хочется – аж свербит. Вот сам и думай, как выходить из положения, чтоб и обет не нарушить, и удовольствие получить. Поверь, одно дело – если ты девку трахнешь, засунешь, стало быть, куда следует, и наделаешь возвратно-поступательных движений, а другое дело – ежели та девка тебе, хм, ртом приятное сделает. Тут и возвратно-поступательные можно не делать, стой себе да посвистывай... В общем, чтоб ты знал, Марионелла, младшая кастелянша, отлично, хм, ублажает таким вот способом, причем всего за три реала серебром. И помалкивает, потому как не говорит. Если припечет – можешь к ней обратиться, только с умом к делу подходи.
Робертино покраснел так, что уши, казалось, горели огнем. Теперь-то ему было понятно, почему кое-кто из паладинов иной раз выглядел страшно довольным без особой на то причины, и почему кастелянша Марионелла, заведовавшая бельем в паладинском крыле, щеголяла в модных шелковых платьях и золотых сережках, на которые ее жалованья не должно было бы хватать.
– Ну это же все равно, наверное, нарушение обета… – упрямо сказал он. – Как-то нехорошо получается…
Лафонтен только плечами пожал. Потом сказал с тоской:
– Да какое там нарушение… Я ж тебе уже все объяснил.
Тут из-за угла появился старший паладин Джудо Манзони. И Робертино как-то так сразу и понял, что тот давненько там за углом стоял и этот разговор слушал. А тут еще Манзони посмотрел с укоризной на Жозе и сказал:
– Объясняльщик нашелся… Робертино, ты вместо того чтоб этого обалдуя слушать, лучше бы слушал, что тебе на этот счет твой наставник Кавалли говорил.
Робертино снова покраснел:
– А-а… А он ничего такого не говорил, сказал только, что обет соблюдать неукоснительно надо.
Старший паладин покачал головой:
– Ну, само собой, обет соблюдать надо. Но он должен был все расписать как следует – что можно, чего нельзя. И если чего можно, то как. Что, не говорил? Вот засранец. Ну я ему напомню, а то вы, молодые, еще учудите чего… А ты, Лафонтен, смотри мне!!! Следи за языком. Нечего молодежь глупостям учить!
И старший паладин ушел – проверять остальные караулы. Дождавшись, когда он скроется из виду, Лафонтен вздохнул и вернулся к теме разговора:
– Ну в общем-то да, ты обо всем лучше у наставника спрашивай, а то еще наворотишь глупостей… А что до девиц благородных – так далеко не все эти сеньориты на статус принцессы рассчитывают. При дворе много молодых неженатых дворян, да и местечко фрейлины найти можно. Вот и стараются девки благородных кровей, как могут… а паладинам на всё это только смотреть и остается. Ну и Марионелле три реала раз в месяц отстегивать… Или дрочить втихаря, да и на то еле урвешь возможности.
Робертино со вздохом кивнул. Что уж и говорить – тяжело быть королевским паладином. И он с куда большим удовольствием оставался бы простым студентом, да уже поздно. Из паладинов его могут разжаловать и обеты с него снять только в случае тяжкого ранения, несовместимого со службой. Или какого-нибудь очень уж позорного поступка. Этого бы ему не хотелось. К тому же тогда ведь его, наверное, и из университета выгонят…  И матушка очень расстроится. А уж отец так вообще, отец и отречься в таком случае может. Нет, не настолько Робертино надоело быть паладином! Да и, честно сказать, на самом деле кадет со своей судьбой уже смирился, особенно когда его по королевскому приказу в университете восстановили и платили из казны за обучение. Капитан Каброни велел ему ходить в университет три раза в неделю, как только расписание караулов и тренировок позволяет. Свой хирург паладинам всегда пригодится. Так что теперь Робертино учился по особой программе, составленной профессорами специально для него и с учетом его непростого расписания. Конечно, из-за этого у Робертино свободного времени было куда меньше, чем у других кадетов, и ему крайне редко удавалось выкроить хоть чуточку времени на, так бы сказать, личную жизнь.
Вечером, после смены караула, Робертино таки урвал пять минут, чтобы остаться одному. Он уже давно знал про кладовку на третьем этаже паладинского крыла, где уборщики ставили швабры и ведра с метлами и щетками. В кладовку заходили только ранним утром, когда слуги начинали наводить порядок, и после девяти часов утра ею больше не интересовались. Так что, если улучить немножко времени и стянуть из казарменной мыльни полотенце, то можно было тихонько и незаметно для всех самоудовлетвориться. Робертино знал, что не он один этой кладовкой пользуется с подобными целями, потому всегда запирался изнутри на швабру. Пока что никто никого за этим делом не заставал, может быть потому, что сотоварищи все понимали и если видели, что кладовка заперта, то и не ломились.
Юноша оглянулся последний раз, скользнул в кладовку, старательно заперся на швабру, перевернул одно из ведер и сел на него в уголку, расстегнул штаны и, закусив край полотенца, чтоб уж совсем громко не стонать, занялся делом. Прямо посреди этого процесса кто-то попытался открыть кладовку, но швабра свое дело сделала и лишь скрипнула, проскальзывая в ручке. Робертино от страха, что его сейчас застукают, тут же и кончил, не успев подставить полотенце, и обляпал собственные штаны. Дверь дернулась еще раз, за ней кто-то выругался. По голосу Робертино узнал старшего паладина сержанта Андреа Кавалли, собственного наставника, и у него аж яйца поджались: Кавалли был известен своим ядовитым языком и умением иносказательно высмеивать так, что и ответить-то нечем… попасть к нему на язык Робертино не хотел, потому тихонько, но быстро вытер, как мог, штаны, застегнул, полотенце запихал поглубже за пазуху, а из кармана достал резную коробочку с дымными палочками и огнекамешком. Коснулся одной палочкой камня, прошептав «огонь», сунул ее в рот и дунул. Кончик палочки затлел, тонкая струйка дымка пошла под потолок, к окошку вытяжки.
Всё это Робертино сумел провернуть меньше чем за полминуты, после чего убрал швабру.
Пыхать дымными палочками по уставу паладинам не запрещалось, но капитан Каброни этого не одобрял, по крайней мере у младших паладинов и кадетов, потому как считал, что молодежи успокоительное ни к чему, они должны сами справляться, одной лишь силой воли. Поэтому все, кому хотелось пыхнуть, чтобы немножко расслабиться, вынуждены были прятаться. Пусть и не так старательно, как для рукоблудия – в конце концов, в монастырях монахи вообще эти травки воскуряют при медитациях. Так что в таком случае всё, чем рисковал Робертино – это поделиться дымными палочками с Кавалли.
Андреа Кавалли раскрыл дверь и сунул голову в кладовку, принюхался:
– Вот ты где. Пыхаешь, юный дракон… – он зашел в кладовку, прикрыл ее за собой на швабру, потянул носом еще раз, остановил взгляд на мокрых пятнах на штанах Робертино и с похабной ухмылкой кивнул:
– Пыхаешь, я смотрю, со всем удовольствием.
Робертино смутился, но внешне постарался вида не подать, затянулся дымком, кашлянул и протянул коробочку Кавалли:
– Могу поделиться. Между прочим, хорошие, десять реалов пачка.
Тот не стал отказываться, вынул из коробки две палочки, но раскуривать не стал, а спрятал за обшлаг мундира. Посмотрел еще раз на Робертино:
– Ты у нас вроде как на медика учишься.
– Ну да, а что? Если кому плохо, так лучше к дворцовому лекарю пойти, он дипломированный, опытный, а я – простой студент почти без практики, – Робертино еще раз пыхнул. Сладковатый дымок успокаивал, улучшал настроение и слегка расслаблял. Вообще-то сегодня пыхать он не собирался, да и делал это редко. Брал с собой дымные палочки только когда запирался в этой кладовке – для конспирации, да и после рукоблудия иной раз хотелось сделать затяжку-другую. А сейчас вот и для конспирации пригодилось.
Кавалли нюхнул дымок, усмехнулся:
– Если бы для этого дела годился дворцовый лекарь, разве б я тебя стал искать? Гаси свою палку и пойдем. Потом допыхаешь.
Робертино вздохнул, погасил недопыханную палочку о железное ведро и спрятал ее в коробочку. Поднялся на ноги:
– Что уже случилось? Кто-то самоудовлетворялся и натер себе кровавую мозоль?
Кавалли засмеялся:
– Я смотрю, ты тут уже не первую палку пыхаешь, обычно ты у нас такой скромняжка, как девица-монашка. Нет, дорогой мой Робертино, все еще интереснее. Ну, давай, пошли.
К полному недоумению Робертино, Андреа Кавалли привел его в королевское крыло, к анфиладе покоев, отведенных для… одобренных невест. То есть девушек, которые прошли все проверки и осмотры и были определены в официальные кандидатки в невесты принца. На следующий день как раз и предполагалась церемония выбора, на которой принц наконец-то укажет, какую из них хочет в жены. Ну, естественно, сделает он выбор по указке своего царственного родителя, кто б сомневался. Но все равно всех девушек охраняли по-королевски, то есть королевскими паладинами, которые считались самыми безопасными для их чести. Самим-то паладинам стоять на посту в этой анфиладе было очень несладко... «Невесты» воспринимали их как предметы меблировки, расхаживали мимо них в пеньюарах или в ночных сорочках, почти ничего не скрывавших, а то и вовсе с голой грудью, в общем, сплошной соблазн и издевательство. Поэтому капитан паладинов и кадетов направлял сюда либо самых надежных, либо в наказание. Робертино безумно радовался, что не относится ни к тем, ни к другим.
Кавалли провел его через всю анфиладу к самым дальним покоям, где располагались купальни для «невест». Там тоже должен был быть пост, обычно из одного паладина. Сейчас на страже стоял приятель Робертино Жоан, такой же кадет второго года. Выглядел он неважно: перепуганный, бледный с красными пятнами, и вдобавок в штанах, обляпанных чем-то мокрым.
– Ну, Жоан, привел я тебе лекаря.
– Эм… это ж Робертино… – недоуменно уставился на них Жоан. Кавалли вздохнул, и ласково, как недоумку, объяснил очевидное:
– Робертино учится на лекаря. И Робертино на тебя капитану точно не настучит.
Жоан аж взвился:
– Да не за что на меня стучать!!! Я ничего не делал, она все сама!!!
Кавалли очень похабно усмехнулся:
– Ага, как же. Сама. Ты думаешь, ты первый, кто мне эти сказки рассказывает? Я уже десять лет как старший паладин и пять – сержант. Мне-то можешь не замыливать – «сама», «случайно». Я таких, как ты, во всех видах видал… таких,  кто думает, что устав не для них писан… Ладно, я тут постою, а вы идите и быстро там, не копайтесь. Мне тоже совсем не хочется перед Каброни объясняться, как это я тебя, такого дурака, до сих пор уму-разуму не научил, и за твои шалости отгребать.
Он занял пост. Жоан, страдальчески морщась, открыл дверь в купальню, и Робертино вошел туда за ним.
Купальня была большой, с центральным залом, устланным коврами и уставленным диванчиками, а в этот зал выходили широкие двери нескольких роскошных мыльных комнат. Все комнаты были темны, кроме одной, из которой струились свет, пар и невнятное мычание.
Жоан, покраснев как свекла, схватил Робертино за руку и сбивчиво зашептал:
– Ну ты-то мне хоть веришь? Чем угодно клянусь, она сама…
Робертино, вздохнув, направился к купальне. Внутри он ощущал удивительное спокойствие – не зря, видимо, пыхнул дымком.
В купальне была утопленная в пол большая мраморная ванна, наполненная горячей водой, керамический пол покрывали лужи, рядом с ванной валялись перевернутый столик на одной ножке, расколотое фарфоровое блюдо и рассыпанные яблоки сорта золотой ранет. А возле ванны на полу сидела, раскинув ноги, наиболее вероятная кандидатка в принцессы, дочка герцога Дельпонте, прекрасная Джованна, ангел во плоти: белая кожа, огромные голубые глаза, золотистые кудри… и сидела она там совершенно голая, обхватив себя руками за плечи. Рот ее был широко распахнул, глаза наполнены слезами, мокрые кудри прилипли ко лбу, плечам и спине, розовые соски жалостно торчали из-под скрещенных рук. Из распахнутого розового рта неслось монотонное и очень жалобное мычание.
В другое время Робертино бы совершенно обалдел от увиденного, но дымок сделал свое дело, и сейчас он разглядывал обстановку с любопытством, но не более того.
– Ну и что тут случилось? Полагаю, вы в целях сохранения обоюдного целомудрия решили приласкать друг друга то ли ртом, то ли руками? – осведомился Робертино у Жоана. Тот яростно помотал головой, а без пяти минут принцесса замычала еще жалобнее.
– Хм, а почему у тебя штаны заляпаны неведомо чем? – указал пальцем на пятна Робертино, напрочь игнорируя наличие на собственных штанах подобных же пятен (правда, почти уже незаметных). Жоан всхлипнул:
– Это мыльная пена… Робертино, что с ней? Меня казнят?
Робертино ухмыльнулся:
– Как же, пена. Кому другому расскажи.
Он повернулся к герцогской дочке и наклонился, аккуратно взял ее за пухлый подбородочек и легонько повернул голову из стороны в сторону.
– Ничего страшного, всего лишь вывих челюсти. Хе-хе, видимо, достоинство у тебя ого-го, что бедняжка Джованна аж челюсть вывихнула, пытаясь его обхватить.
Жоан замахал руками:
– Да не было ничего подобного, не было!!!
Пожав плечами, Робертино продолжил задумчиво изучать вывих. Про себя отметил, что если б не дымная палочка, он бы сейчас не был таким спокойным и хамоватым, а точно так же, как и Жоан, краснел и бледнел. Надо будет, если вдруг опять к дамам караулить определят, прихватить с собой палочки. Вроде бы если их жевать, эффект тот же, разве что расход больше. Робертино полез за пазуху, достал полотенце, свернул его, обернув вокруг своих больших пальцев, сунул в рот Джованне, ухватился за челюсть и дернул. С щелчком челюсть встала на место. Робертино вынул из ее рта полотенце, невозмутимо свернул его и опять спрятал за пазуху. Юная сеньорита, осторожно придерживая челюсть рукой, тихо сказала:
–Сп-п-пасибо, доблестный паладин…
Робертино пожал плечами снова:
– Да не за что. Не мог же я оставить даму в беде и не помочь своему товарищу. Я, пожалуй, пойду, но если что – зовите снова.
Он развернулся, чуть не поскользнувшись на полу, но тут Джованна вскрикнула:
– Нет!!! Пожалуйста, не уходите!!!
Жоан схватил его за плечо и прошептал:
– Это не все, там еще… есть… кое-что.
А вот это уже было интересно. Что еще они тут учудили? Робертино повернулся, снова окинул взглядом диспозицию, и только сейчас заметил, что в ванне уже опала пена, и на дне лежит весьма интересный предмет: белый фарфоровый член на золотой цепочке. Робертино наклонился, подтянул рукава мундира и рубашки, и выудил за цепочку это диво, поднял повыше, рассматривая. Оно было сделано весьма искусно, со всеми подробностями и деталями, только было слегка маловато. Робертино вспомнил рисунки из книги «Людская физиология», изображавшие вагины с разными формами девственной плевы. Судя по размерам, этот фарфоровый член мог бы подойти и для девственниц, по крайней мере некоторых, так что, по-видимому, дочка герцога Дельпонте формально таковой и являлась. Робертино разжал пальцы, член канул в воду. Развернувшись от ванны обратно к жертвам любовных игрищ, он спросил:
– Ну? Что еще тут случилось? Я так понимаю, сеньорита Джованна сначала развлекалась сама по себе, потом ей стало скучно, и она позвала верного паладина помылить спинку, после чего кому-то из вас в голову… э-э… сомневаюсь, честно говоря, что вы думали головами… в общем, после чего сеньорита Джованна решила развлечься не с фарфоровым пенисом, а с настоящим. И вывихнула челюсть.
– Нет!!! – хором крикнули оба.
Робертино поднял бровь:
– Ну как хотите. От меня-то можно и не скрывать, Жоан, ты же знаешь – я никому ничего не скажу… ты бы лучше Кавалли молчать попросил.
– Я вывихнула челюсть, когда упала, – твердо сказала Джованна. – Я случайно плеснула водой на пол… когда вылезала из ванны, наступила в лужу и упала на пол, ушиблась и вскрикнула. Доблестный паладин Жоан прибежал меня спасать, по долгу службы…
– Хм, но почему он? Где ваша служанка, сеньорита?
–Я… отослала ее… – Джованна покраснела снова. – Ну… чтобы спокойно… вы понимаете, – она махнула рукой в сторону ванны. Робертино кивнул, давя в себе желание опять похабно ухмыльнуться. Все-таки сеньорита Джованна – это не Жоан, рядом с которым он каждое утро сидит в казарменном сортире на соседних стульчаках.
– А потом… когда услышала, как сюда идет паладин, испугалась, что он увидит мою… э-э… подвеску. И опрокинула полный кувшин мыла в воду… и снова налила на пол, опять поскользнулась и попала бы головой в ванну, и утонула бы... Тут вбежал Жоан, бросился ко мне, схватил, оттащил, но и сам поскользнулся, свалил столик с фруктами. Мы оба упали, тут я челюсть и вывихнула, а он мылом заляпался.
Жоан усердно закивал.
Робертино закрыл рот рукой и не выдержал, захихикал:
– Угу, конечно. Да. Да, я вам верю, сеньорита, – он наконец подавил хихиканье. – Хорошо. Ну а помимо этого, что еще с вами случилось? Вы сильно ушиблись? Скорее всего именно ушиблись. Перелом бы причинял вам сильную боль. Почему бы вам не отдать нам, э-э… орудие преступления на хранение, и не обратиться бы теперь к дворцовому лекарю или магу-целителю? Одно заклинание – и к завтрашнему утру ваши ушибы сойдут.
Джованна заплакала:
– Я не могу… Лекарь… узнает, что я уже не девушка. А маг тем более. И мне придется… придется отказаться от завтрашней церемонии… А ведь его величество мне уже сказал, что принц меня выберет…
– Ого. Жоан, чем ты вообще думал-то? – уставился на преступника Робертино. – Если это всплывет, тебя же выкинут отсюда в монастырь, наденут вериги и запрут в келью для покаяния, и это в лучшем случае. Если герцог Дельпонте перед тем не оторвет тебе все твои… мужские детали.
– Я же говорю – я тут не при чем!!! – заорал Жоан. – Ну сколько можно повторять – она сама!!! Все, что я сделал – это случайно сбил столик!!! И рассыпал яблоки!!! А уселась на эти яблоки она уже сама!!!
И Жоан в сердцах пнул рассыпанные яблоки. Джованна зарыдала, схватившись за голову. Робертино ощутил острую потребность немедленно пыхнуть, что и сделал.
Две затяжки его снова ввели в невозмутимое состояние, но гасить дымную палочку он не стал. Джованнины рыдания перешли в икоту и всхлипы, а Жоан прекратил яростно топтать яблоки, жадно уставился на дымную палочку в руке Робертино:
– Слушай, дай пыхнуть, а? А то я сейчас совсем сдурею.
Робертино протянул ему новую палочку, Жоан жадно затянулся раз, другой, и уже намного спокойнее сказал:
– Ну не веришь мне – хер с тобой. Но что теперь делать-то? Я про яблоко в…  там. Ладно ты, но если об этом узнает еще кто, точно уж не поверят…
Джованна снова заплакала. Робертино задумчиво посмотрел на валяющиеся на полу яблоки, уцелевшие от кадетских сапог. Яблоки сорта «золотой ранет» были мелкими, немногим больше клубники, но Робертино сомневался, чтоб даже такое яблоко могло проскользнуть в девственную (пусть и слегка разработанную регулярными играми с фарфоровым членом) вагину. Но делать нечего – яблоко надо как-то достать, а для этого не имеет значения, как оно туда попало: оттого ли, что сеньорита Джованна на него с маху уселась, или оттого, что незадачливые голубки решили поиграть с фруктами и не рассчитали последствий. Робертино сунул в рот свою палочку, затянулся, потом скомандовал:
– Ну, давай, бери даму за руки, я за ноги, и кладем на кушетку. Потом пойди, принеси с диванчика подушку потолще и потверже.
Вдвоем они ловко переместили сеньориту на жесткую массажную кушетку в той же купальне. Она стыдливо сдвинула ноги и попыталась прикрыться полотенцем. Глядя на это, Робертино только хмыкнул, вдруг впервые в жизни испытав настоящий лекарский цинизм, дотоле виденный им только у профессионалов. Пока Жоан выбирал в зале подушки и сдавленным голосом отвечал на вопросы Кавалли – «Все хорошо, вы только не пускайте никого пока», Робертино снял мундир  (не хватало еще и его запачкать), аккуратно повесил на стоявшую тут же, в купальне, статую пузатенького фейри с прикрытым листочком причинным местом. Задумчиво пыхая дымной палочкой, он закатал рукава рубашки и тщательно принялся мыть руки.
Вернулся Жоан с диванным валиком.
– Отлично. Подсунь ей под бедра, вот так.
Жоан, жмурясь и отворачиваясь, чтобы не пялиться на поросшую золотистыми кудряшками промежность Джованны, старательно подсунул валик. Джованна опять нервно всхлипнула.
– Сеньорита, прошу вас – согните ноги в коленях и разведите как можно шире, – велел Робертино, намыливая руки до середины предплечья.
– Я… мне стыдно…
– А творить непотребство вам было не стыдно?
Она снова заплакала. Робертино языком переместил дымную палочку в другой угол рта и резко сказал:
– Вы решайте побыстрее, сеньорита. Или вы делаете, как я говорю, или мы уходим, и доставайте ваш золотой ранет сами… О, вот так сразу бы. Жоан, у меня в кармане мундира коробка с палочками, достань одну и дай ей. Пусть успокоится. И с тебя, между прочим, реал серебром, за палки и лекарские услуги. Ну или выпивку мне поставишь…
Жоан выполнил приказ, раскурил новую палочку и сунул Джованне, сам жадно запыхал своей. Робертино подошел к сеньорите, нагнулся, рассматривая. Снаружи ничего не было видно, кроме полураскрытой вагины. Он сунул внутрь палец, осторожно пощупал, насколько достал, вынул. Крови не было, а вот яблочко нащупывалось. Робертино хмыкнул, снова сунул в Джованнину вагину уже два пальца и задвигал ими внутри. Джованна удивленно всхлипнула, охнула.
– Спокойнее, сеньорита. Дальше вашего влагалища яблоко все равно не пролезет, обычно шейка матки плотно сомкнута, она раскрывается только перед родами. Вы же прямо сейчас рожать не собираетесь, насколько я могу судить.
– Нет!!!
– Ну и славно. Теперь придется потерпеть. Заранее прошу меня простить.
Робертино вздохнул и сунул два пальца ей в зад. Джованна ойкнула.
Намыленные пальцы легко проскользнули внутрь Джованниной попки. Золотой ранет теперь хорошо прощупывался, и Робертино принялся нажимать там так, чтобы попытаться вытолкнуть это несчастное яблоко.
– Ой-ой-ой!!! Так не надо, мне больно!!! – заорала Джованна.
Робертино и сам уже понял, что, похоже, несмотря на юный возраст, герцогская дочь страдала изрядным геморроем.
– Сеньорита, вы знаете, что у вас как минимум две геморройные шишки? Вы явно ведете нездоровый образ жизни и едите нездоровую пищу, – с укоризной сказал он.
– Это фамильная болезнь… – всхлипнула Джованна. – Старинное проклятие… Ой! О-о-о!!! Да-а-а!!!
Теперь ее ойканье, перешедшее в стоны, было вызвано тем, что Робертино засунул во влагалище три пальца и задвигал ими.
Похоже, Джованну это сильно возбуждало, она вздрагивала и вскрикивала уже не со страхом, а с удовольствием. Робертино же невозмутимо продолжал двигать пальцами, пытаясь нащупать хвостик яблочка, и не испытывал вообще никаких чувств, кроме чисто медицинского любопытства. Все-таки не зря отвалил десять реалов за дымные палочки – качество оказалось отменным. Вряд ли бы без них он смог бы все это спокойно воспринимать.
Наконец он нащупал хвостик яблочка и крепко сжал пальцами. И сказал:
– А теперь тужьтесь, сеньорита. Выталкивайте его.
– Я не могу! Я пробовала… О-о-о-о!!! Еще-о-о-о!!! – застонала Джованна, когда он попытался осторожно покрутить яблочко.
«Ну хорошо, еще так еще. Хоть бы хвостик не оторвался», – цинично подумал он, и, поворачивая, сильнее потянул яблоко на себя. Надо сказать, сам Робертино был парнем весьма аристократичного вида: изящный, с тонким станом и широкими плечами, всё портил только невысокий рост. И кисти рук у него были небольшие, почти как у девушки, и с длинными пальцами. Раньше он стеснялся этого, а сейчас очень пригодилось.
«Интересно, захочется ли ей повторить опыт?» – опять же с медицинским любопытством подумал Робертино, снова пыхнул уже догорающей палочкой и решительно выдернул злосчастное яблоко с громким чваканьем и страстным вскриком Джованны. Едва яблоко покинуло свое убежище, как Джованна выгнулась, низко застонала и забилась в мощном оргазме. Последний раз пыхнув остатком палочки, Робертино удовлетворенно отметил про себя: «Оргазм точно как описано в учебнике «Людская физиология» Людовики Кестальской». Он бросил яблоко на кушетку рядом с Джованной:
– Вот и все, сеньорита. Хм… повреждений я не увидел, у вас там всё цело. По крайней мере крови нет, – он внимательно осмотрел свою руку и кивнул. – В следующий раз привязывайте к яблочку веревочку.
И цинично добавил (не смог удержаться):
– Хотя вообще-то для вас и вашего геморроя намного полезнее употреблять яблоки по их прямому назначению.
Джованна ничего не ответила, только вздрагивала, все еще лежа на подушке, и всхлипывала. Робертино вымыл руки, вытерся все тем же злосчастным полотенцем, выбросил остатки дымной палочки в мусорную корзину, надел мундир:
– Ну, мы пошли. Всего хорошего, прекрасная сеньорита.
И, крепко взяв за руку обалдевшего Жоана, устремился к выходу. В спину ему донеслось:
– Спасибо… я вас не забуду… слово дочери герцога Дельпонте.

На выходе их ждал Кавалли. Окинув взглядом меланхоличного Робертино и красного, как вареный рак, Жоана, нахально сказал:
– Судя по доносившимся до меня воплям, дева не осталась недовольной.
Жоан опять взвился:
– Не было ничего!!!
– А то, надо думать, был лишь ветер, завывающий в каминных трубах, а не страстные крики юной девы, – махнул рукой в сторону купальни Кавалли.
Робертино поправил воротник и обшлага, пожал плечами:
– Не думаю, что она была девой до знакомства с Жоаном… и яблоком сорта «золотой ранет», – он задумчиво посмотрел на свою руку, сжал ее в кулак и разжал. – Но нашему принцу ведь об этом знать не обязательно, правда?
Паладины переглянулись и тихонько засмеялись.