Особенности размножения линдвормов

рассказомегаверс, фэнтези / 16+ слеш
3 нояб. 2018 г.
3 нояб. 2018 г.
1
16547
 
Все
Отзывов пока нет
Эта глава
Отзывов пока нет
 
 
 
 
Пролог (1920 год, человеческое летоисчисление)

Войны было не миновать – король Адабальд понял это после первого обращения сына. Линдвормы рождались в семье раз в тысячелетие, как залог незыблемости столицы и неприкосновенности земель.

Враг не стоял у ворот, не высаживался на берега Большого Хелицера. Пока. Темные маги Кенгара оттачивали силу в схватках с людьми, подминали под себя теплый континент. Земли раскисали топями, по которым могла пройти только армия тьмы, в городах и деревнях появлялись и портили жизнь живым поднятые из могил мертвецы. Яскона превратилась в очаг эпидемий и рассадник зомби, медленно, но верно поганивших окраины Великой Россоши. Люди просили помощи у драконов. Адабальд не давал людям ложных надежд и все-таки тянул с прямым отказом. Немногочисленная армия ледяных драконов уничтожала алтари скверны, оживавшие на Малом Хелицере, возводила щиты стужи против лазутчиков-кенгарцев, пытавшихся вызвать демонов на этих алтарях. Сил хватало на защиту, но не на нападение.

Казалось бы, что тебе судьба людей? Слабые бескрылые существа, меняющие пшеницу на избавление от бремени бед и грехов, придумывающие сказки про своих спасителей. Люди упрямо изобретали странные слова: «дракониха», «драконица», «драконша», не желая принимать простую истину: у драконов нет деления на мужчин и женщин. Дракон может быть альфой, омегой или стерильной бетой – к сожалению, в последние века все чаще рождались беты. А россказни про драконьи яйца, пещеры и высиживание? Зачем бы тогда были нужны дома и очаги? Омега, вынашивающий ребенка, не может перекинуться в крылатую форму, и вынужден греть у огня слабое тело, дарующее новую жизнь. Правда, об этом людям никто не докладывал... пусть лучше тешатся сказками о яйцах.

Адабальд видел, что судьбы драконов и людей здешних земель сплелись крепче, чем хотелось бы. Когда-то, давным-давно, в покинутом родном мире, драконы-омеги, будучи в тягости, охотились на крыльях и утоляли голод свежей кровью. Здесь, на новой земле, тела и потребности изменились. Драконы начали нуждаться в тепле и горячей пище. Они покупали у людей пшеницу, овощи и фрукты, давая в обмен утешение – осторожный ледяной выдох, точно отмеренный и рассчитанный, навсегда замораживал горе или боль потери в человеческой душе. На берег Норд-Карстена, острова, поделенного людьми и драконами пополам, ежедневно высаживались десятки желающих избавиться от душевных тягот. Деньги, уплаченные за освобождение, превращались в продуктовые караваны морских кораблей. Так было до войны. Сейчас, в дни стремительного обесценивания денег и нехватки еды, старая схема сосуществования теряла смысл.

Ни гадания в Храме Ледяного Змея, ни дары, замороженные на алтаре, не давали Адабальду знамения или подсказки, помогающей выбрать правильный путь. Фрукты съеживались и чернели, теряя сочность, темный виноград пятнал чашу кровавыми брызгами. Каждый обряд убеждал короля: его дни тают, как сосулька на полуденном солнце. Не ему вмешиваться в судьбы подданных и мира. Бремя выбора ляжет на плечи сына.

Это знание отзывалось душевной болью и тревогой, которую не унимали морозные выдохи. Наследник был слишком молод, ему недавно исполнилось двадцать человеческих лет. Бронированный линдворм – бескрылый, двулапый, вооруженный ядовитыми клыками и хвостовым жалом, мог выстоять в схватке со сворой взбесившихся драконов, защитить дворец от нападения магов и демонов. Адабальд беспокоился за двуногого омегу – Линдгарт, повзрослевший, раздираемый потребностями тела, обидой на бескрылость и непохожесть на других драконов, не желал искать партнера. Ни через Храм, бросая на алтарь сочную клубнику, и присматриваясь к рисунку на блюде, ни путем знакомства с альфами подходящего возраста.

Сын не считал себя избранным, не гордился званием защитника столицы. Стыдился ли он своей драконьей формы или уже принял, по неизбежности – этого Адабальд не мог понять. Все и всегда знали, что в королевском роду смешались и ледяные гиганты, и драконы смерти, и ядозубые вирмы. Иначе бы не родился ни один линдворм.

Родство с ядовитыми драконами не выставлялось напоказ, так было заведено еще в первом мире. Подданные никогда не упрекали королей в нечистой крови. Когда-то, три тысячелетия назад, именно король-линдворм вывел ледяных и ядовитых драконов из гибнущего, пышущего пламенем мира, и основал новую столицу на Большом Хелицере. Второй король-линдворм, дед Адабальда, закрыл путь скверне, прорывавшейся на здешнюю землю на Малом Хелицере, покарал пособников и бунтовщиков – ядовитых драконов, и сохранил мир и покой для своих верных подданных.

Знать, кичившаяся студеной кровью, склоняла головы перед королями-линдвормами. Только не забить глотки льдом, не заморозить шепотки за спиной. Что говорить о чужаках, когда отец-омега, супруг и соправитель Адабальда, каждый раз кривился, вспоминая первое обращение сына? В роду Себерта не было ни одного ядовитого дракона, всех ослушников, поддавшихся Зову или попытавшихся создать семью, наперекор родовым традициям, просто-напросто уничтожали. Адабальд неусыпно следил, чтобы в речах супруга не мелькало даже намека на порочность ядовитой крови. Сейчас – следил. А что будет после его смерти? Соправитель, деливший с ним трон на протяжении двух веков, мог попытаться ограничить линдворма границами дворца, и вершить судьбу драконов согласно чистокровному разумению. Вопреки законам наследования и традициям.

Адабальд старался выкраивать ежедневный час для разговоров с сыном. Объяснял тонкости текущих политических и дворцовых интриг, делился секретами, передававшимися в королевском роду из уст в уста – знание, как подчинить подданных своей воле, никогда не доверялось ни выделанной коже, ни бумаге. И – как ему казалось, ненавязчиво – подталкивал Линдгарта к посещениям Храма. Легче умирать, если знаешь, что запястье сына оплел чешуйчатый узор брачного орнамента – это значит, что плечом к плечу с омегой встанет разъяренный альфа, который никогда не допустит ущемления прав супруга или детей. К сожалению, Линдгарт подталкивания игнорировал и не желал даже определить круг возможных партнеров. Адабальд расстраивался, но пока еще не унывал – по его указанию в леднике постоянно стояла корзинка спелой клубники. Однажды сын поймет, что всё делается для его блага. Непременно поймет.

Эрханг (1925 год, человеческое летоисчисление)

Утро выдалось теплым. Снег под босыми ногами сминался в жидкую кашу, вода щекотала ступни, сглаживала колкость снежинок. Эрханг неспешно шел по тропе, выполняя ежедневный ритуал – посещение родительского дома. Особняк семейства Летифер медленно, но верно разрушался: терял окна, кровлю, ронял камни из кладки. Печать Совета, замыкавшая морозные цепи заклинаний, сегодня сияла особенно ярко. На крохотном участке «живой земли» валялся кусок оконной рамы – на апельсиновые деревца упала оторвавшаяся створка. Эрх осторожно поднял деревяшку, старательно собрал осколки стекла. Повинуясь порыву, воткнул в землю обломанные апельсиновые веточки. И уселся на крыльцо, гадая, живы ли еще деревца.

Он никогда не видел их цветущими. Только по рассказам дяди знал, что ветви ломились от плодов, когда его отец-омега был в тяжести. Иногда Эрханг чувствовал цитрусовый привкус на губах – может быть, это был привет из тех далеких дней, когда он дремал в чреве или колыбели. А может, привкус дарила истовая вера, утраченная месяц назад.

До второго десятка человеческих лет Эрх надеялся, что дом сбросит печать и цепи заклинаний, когда он встретит своего омегу. Окна обретут новые стекла, морозная роспись скроет их с мужем от любопытных взглядов, а в день зачатия наследника оживут деревца. Почки набухнут, небрежно стряхнут лед, и запах моря отступит под натиском апельсинового цвета.

Надежды рухнули, когда Эрханг всмотрелся в зеркальное блюдо, стоявшее на алтаре общинного Храма. Статуя Ледяного Змея шевельнулась, инистый выдох затуманил поверхность, но Эрх успел разглядеть свой истинный облик. Дракон смерти. Тварь, подлежащая немедленному уничтожению за умение оживлять алтари скверны. Жизни Эрханга был отмерен срок до первого обращения – молодого дракона смерти учуют за тысячу лиг, и Совет немедленно отправит к нему отряд отборных воинов для казни.

Он уходил от ледяного алтаря на негнущихся ногах. Услышав вопрос служителя: «На суженого клубнику кидать будешь?», отрицательно помотал головой. Зачем тратить драгоценную ягоду – пусть и храмовую, подарочную – на заведомое разочарование? А если где-то рядом, на Хелицере, живет тот омега, с которым Эрх мог бы создать семью? Зачем манить его ложной надеждой, являть свое лицо под клубничной крошкой? Дразнить рисунком брачной вязи, которая никогда не оплетет запястье. Лучше не знать.

Теперь Эрханг ждал обращения и исполнения приговора. Двигался, разговаривал, ежедневно приходил к родительскому дому. Стряхивал снег с могильных плит на кладбище и обещал: «Скоро встретимся». Как хотелось верить, что после смерти драконы уходят в другой, лучший мир, где нет скверны и крови, противостояния льда и яда!..


...Эрх встал с крыльца. Тронул обмерзшую ветку – луч солнца преломился во льду, показалось, что зеленеет почка – и пошел по направлению к кладбищу, недоуменно принюхиваясь. Ветер вонял. Наверное, волны прибили к берегу разлагающуюся тушу кита. Или гигантского кальмара. Для медуз еще слишком рано – северный апрель.

Вонь крепчала, вызывала беспокойство и раздражение. Эрханг прошел мимо поворота на кладбище, ускорил шаг, а потом и побежал к берегу.

Чужая магия!

Заговоренный жезл небрежно воткнули в скальную расселину. Сколько он тут простоял? Ночь? Или лазутчик прокрался на берег, прячась под покровом утреннего тумана?

«Утром, скорее всего... прямо на глазах топь растет, скалу и воду уже испоганила».

Эрханг понимал, что жезл надо срочно уничтожить – еще час-другой, и топь превратится в неизлечимую язву. Ледяные драконы будут ограничивать ее расширение морозными выдохами, но через десяток лет ни от дома Летифер, ни от родительских могил не останется и следа. Всё поглотит вонючая трясина, из которой цепочкой потянутся выползни, жаждущие крови.

«А что я, собственно, потеряю? – спросил у себя Эрх. – Лишний день под гнетом страха? Умирать, так с пользой!»

Он перестал сдерживать магическую силу, рвавшуюся на волю, с трудом уминавшуюся в плотный ком, мешавший дышать и давивший на сердце. Тело недоверчиво ожило: зачесались лопатки, пальцы скрючились, нетерпеливо захватывая воздух. Магия взметнулась смертельным серым вихрем, утаивая и подгоняя превращение.

Мир перевернулся, цвета и запахи изменились. Эрханг хлопнул крыльями, рассеивая пришлую вонь, небрежно подцепил когтем жезл, покатал по камням, рассеял в прах дыханием. Лазутчик ушел недалеко – дракон смерти чуял добычу, раздражавшую, как соринка на глазу.

«Покарать за осквернение моей земли!»

Одобрительный кивок и обещание самому себе: «После полета».

Он торопился опробовать крылья. С севера приближался отряд ледяных драконов. Не будет боя, не будет крови. За сопротивление покарают всю общину: разрушат дома, выгонят на улицы и альф, и бет, и омег, и маленьких детей. Эрханг не желал зла сородичам и был готов растоптать свою гордость ради общего блага.

Полет кружил голову. Небо смыкалось с морем, манило, сулило дорогу в лучшую жизнь. Не только небо... Кенгарец, сжимавший бесполезный магический посох, рассыпался пригоршнями обещаний:

– Мы ценим таких, как ты, мастер смерти! Отнеси меня домой и окажись в кругу союзников. Тебя посвятят в таинства, умножающие силу. Ты будешь почитаем и непобедим!

«Дащ-щ-щас-с-с-с...» – шипел Эрх, катая мертвое тело по песку и раздирая мелкие зловонные амулеты.

Отряд ледяных драконов спешил, подстегнутый изменившейся волей Храма. Воины готовились к последней битве. Они не знали, что молодой дракон смерти одинаково ненавидит как магию льда, так и магию гнили, и не предаст воспитавших его ядовитых драконов ни побегом, ни открытым бунтом.

Эрханг успел поиграть в догонялки с облаками. С сожалением рухнул на песок, повел плечами, приноравливаясь к тяжести выросших доспехов. Бесстрашно взглянул в глаза огромному ледяному дракону, позволил защелкнуть наручники на своих запястьях. Коварный металл, пропитанный заклинаниями, начал тянуть магическую силу. Доспехи растаяли. Эрх предстал перед отрядом обнаженным, двуногим – как в день появления на свет. Кто-то швырнул ему кусок холстины. Ткань выскальзывала из скованных рук, обернуть ее вокруг бедер не получалось. Это раздражало. Хуже унижения было то, что Эрханг начал мерзнуть. Талая вода леденила ноги, порывы ветра заставили покрыться мурашками.

«Как беременный омега... – с горечью подумал Эрх. – Сдохну от холода, покрыв позором имя последнего альфы из рода Летифер. Надо было биться, забрал бы с собой десяток, чтоб хоть в проклятьях имя вспоминали».

Он утешал себя ложью – смерть во славе не стоила жизни драконов общины. Когда-то его отец, Дагрим Летифер, почитался ядозубыми вирмами как хозяин здешней земли. Как единственный вирм, вырастивший апельсиновые деревья для своего омеги на зачарованном клочке вечной мерзлоты. Отец жил и умер, оставив о себе добрую память. Эрханг Летифер не мог поступить иначе.

Его закутали в холстину, привязали к спине одного из драконов и доставили в Хехильт – пропитанную морозным колдовством тюрьму для особо опасных преступников. Спускаясь по ступеням все ниже и ниже, Эрх с трудом сдерживал стук зубов – стискивал челюсти, кроша эмаль, лишь бы не позориться перед сопровождающими. Холод и страх. Иногда из Хехильта выпускали. Выпускали в назидание непокорным. Руины разума в двуногой оболочке служили хорошим предупреждением для бунтовщиков.

В камере Эрханга приковали к стене, лишая возможности греться движением. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов, заклинание осело инеем, заставив забыть о достоинстве и завыть.

«Как я был глуп! Как беспечно рассчитывал, что меня прикончат на месте!»

Несвязный вопль уплотнил темноту. Эрх наклонил голову вперед – насколько позволили оковы – и с размаху врезался затылком о каменную стену. От удара перед глазами поплыли разноцветные искры. Завертелись, закружились, позволили улететь в призрачные облака, на свободу. Прочь из обледенелой, душной и беспросветной камеры.

...Крылья беспамятства развеял шум: тяжелый, сотрясающий Хехильт от верхних башен до самой нижней подземной камеры. Эрханг слушал, зажмурившись – все равно ведь ничего не видно. Мысли ворочались с трудом: «Землетрясение? Бунт? Нападение кенгарцев?» Грохот приближался, стена под спиной дрожала, одаряя невозможной, смутной надеждой. Эрх не открывал глаза, пока осколки камней не обрушились на него болезненным градом. Судя по траектории падения, потолка у камеры больше не было.

В дыру проникал слабый свет. Порадоваться Эрханг не успел – снова темнота... О! А это что за морда?

Голова на гибкой шее просунулась в камеру. Зверь, не похожий ни на одного из виденных Эрхом драконов, принюхался, шевеля бронированными ноздрями. Зубы – острые, сочащиеся ядом – тронули вмурованное в стену кольцо. Цепь жалобно звякнула, осыпалась бурой ржавчиной. Эрханг отодвинулся от ледяного камня, потряс второй цепью:

– Эту тоже, пожалуйста!

Спаситель небрежно перекусил зачарованный металл, возвращая Эрху свободу. Встряхнулся, расширяя потолочный проем, протиснулся глубже. Было ли это приглашением, Эрханг не понял, но смело обхватил шею, режась об чешуйки, прижался к удивительно теплой броне.

«Вынесет или сбросит?»

Зверь не подвел – начал пятиться, осторожно вытаскивая хрупкое двуногое тело из подвала. Наверх, к свету, к настоящему небу. Эрх висел на шее ящера бесполезной тряпкой, вздрагивавшей от ударов камней и балок – спасителю не всегда удавалось уберечь свою ношу. С каждым шагом вверх, а, может, от тепла чешуйчатой брони, возвращалась вытянутая оковами и стенами Хехильта магия. Эрханг воспрянул духом – надо протянуть час-другой, обратиться, взмахнуть крыльями и бежать прочь. В Ледовитом океане полно необитаемых островов. Можно прожить, охотясь на китов, кальмаров, тюленей и морских котиков. Прожить?.. Вернее, влачить жалкое существование изгнанника, в вечном молчании, без надежды на встречу со своим омегой. По сравнению с камерой Хехильта – роскошь.

От жесткой, изрезавшей руки, бедра и грудь чешуи Эрханг отцепился, когда его третий раз уложили в сугроб, намекая – «хватит уже кататься!» Снег освежил израненное тело. Эрх, переставший мерзнуть, закопался в сугроб, вдоволь повалялся, стирая воспоминания об ужасе. Сел и посмотрел на своего спасителя.

– Ой! – смех вырвался, прежде чем Эрханг успел себя проконтролировать. – У тебя же крыльев нет! Какой ты забавный! Хвостолапый!

Он хохотал, понимая, что обижает спасителя – да, понимал, но не мог остановиться. Бронированное чудовище зарычало. Эрханг всхлипнул, умылся снегом и обрел ясность мысли.

– Погоди-ка... Две лапы? Так ты?.. Ты – линдворм?

Перед лицом промелькнул хвост, заканчивающийся смертоносным жалом. Эрханг встал:

– Э-э-э... Извините, ваше высочество. Моя благодарность за спасение безмерна. Чем я могу отплатить долг жизни?

Доспехи не появлялись – магия возвращалась медленно и неохотно. Эрх не знал, можно ли стоять перед принцем голым, но ни одной тряпки в окрестных сугробах не было. Пришлось скрестить руки, прикрывая член и яйца – хоть какое-то подобие приличия. Линдворм – бурый, тусклый – долго смотрел на него яркими, удивительно зелеными глазищами. Эрханг тонул во взгляде, вызывающем в памяти радость весенней оттепели, свежесть молодой листвы. Тонул и не хотел возвращаться в реальность, где его ждали бегство, отшельничество и одинокая смерть.

Линдворм развернулся. Шевельнул пластинами гребня, часть прижал к спине, две свел, образуя подобие седла. Эрханг подошел ближе, провел ладонью по чешуе, которая сейчас не резалась, а гладила руку, как жесткая шерсть. Занял предложенное место на шее, не удержался, тихо фыркнул:

– Хвостолап!

Они мчались, скрываясь в снежной пыли – при внешней неуклюжести линдворм передвигался стремительно и быстро. Лапы мелькали, как хорошо раскрученные колеса, мощный хвост извивался, подгоняя тело. Скорость кружила голову. Эрханг хохотал, опьяненный морозным ветром и нежным цитрусовым ароматом. Линдворм пах апельсинами. Это было прекрасно. Прекрасно и странно.

Возле ограды, увитой магической камнеломкой, Эрху пришлось спешиться. Накопившаяся магия – наконец-то! – укрыла тело доспехами. Линдворм крутнулся волчком, смешивая снег с плетями камнеломки, встал рядом – рослый, сильный, прячущийся под тусклой зеленоватой броней. Глаза остались такими же яркими, и Эрханг, совершенно одуревший от апельсинового запаха, притянул принца к себе: лбом ко лбу, растворяясь во взгляде, не решаясь коснуться холодных губ.

– Пойдем! – линдворм потянул его к ограде. – Тут есть дыра. Она нас пропустит.

Эрханг покорно пошел следом – вцепившись в руку, не желая выпускать ладонь. В крови медленно и неотвратимо закипала жажда обладания. Сомнения таяли, как снег под летним солнцем. Линдворм, не покидавший границ дворца, таинственный принц, о котором ходили тысячи слухов, но никто не мог сказать хоть слово правды, был омегой.

И не просто омегой. Эрх сдержал попытку расправить крылья, взмыть в небо, оповестить всех дурным голосом: «Мой! Мой! Солнечный! Апельсиновый!» Линдворм, пробиравшийся сквозь переплетение ветвей камнеломки, усмехнулся, тряхнул светлыми волосами – золото, спелое золото с ржаным чернением у корней. От улыбки Эрх утратил подобие контроля, навалился, поцеловал – коротко, тронув губы губами. Плети затрещали, оборвались. Два тела повалились на ковер из снега и камнеломки. Эрханг запустил пальцы в золото волос, вздохнул, наслаждаясь мягкостью, спросил:

– Как мне тебя называть?

– Ли, – ответный выдох, призывное шевеление губ.

– Ли, – повторил Эрх, лаская пряди. – Хвостолапый Ли.

Запястье горело и чесалось. Поверх тонкой и уязвимой кожи нарастали чешуйки, складывающиеся в сложный узор. Это должно было если не насторожить, то удивить, но Эрханг ничему не удивлялся – запах апельсинов дурманил, кружил голову, заставляя утратить ясность мысли.

Линдгарт (1925 год, человеческое летоисчисление)

– Отец, мне нужно срочно с вами поговорить!

Адабальд нахмурился, движением руки отпустил военного советника. Линдгарт, не дожидаясь завершения церемониальных поклонов, потянул Адабальда к потайному ходу – подземный коридор соединял кабинет с главным Храмом Ледяного Змея. Два величественных здания, остатки роскоши, возведенной на костях рабов-карликов, стояли друг напротив друга, очерчивая границы центральной площади.

– Что случилось?

– Сейчас, выйдем на свет... – Линдгарт толкнул тяжелую кованую дверь, поднялся по ступеням, крикнул: – Подай лукошко!

Адабальд улыбнулся. Линдгарт задрал рукав рубашки и ткнул отцу под нос покрасневшее предплечье, на котором в хаотичном порядке прорастали чешуйки.

– Не может быть! Истинная связь! Зов!

– Я у вас особенный уродился, – напомнил Линдгарт. – Смотрите на блюдо. Сейчас покажут продолжение. Вам понравится.

Клубничина упала на зеркальную поверхность. Выдох статуи проморозил нежную ягоду, сотворив подобие ледяной скульптуры. Линдгарт поднял клубничину за хвостик, бросил на блюдо с небольшой высоты. Ягода рассыпалась сотней мелких крошек, сложившихся в подобие орнамента. Под вязью поплыли картинки. Линдгарт смел крошево, всмотрелся в блюдо на пару с отцом.

Ничего нового – тот же набор, который он увидел сегодня утром, помчавшись в Храм после первой чешуйки на запястье. Молодой дракон убирает какой-то мусор с клочка зачарованной земли, гладит ветки промерзших деревьев. Усаживается на крыльцо, потом срывается с места, куда-то бежит... и – вот, пожалуйста! – превращается в дракона смерти.

– Вероятно, это будущее, – Линдгарт смотрел на отца с надеждой. – Ведь не было превращений, никого не заключили под стражу? Что со мной будет, если его казнят? Я сойду с ума? Или незакрепленная связь со временем исчезнет? Что делать? Я не знаю, кто он! Я бывал во всех зачарованных садах, но этого никогда не видел! Мне что, метаться по всему континенту, обшаривая?..

– Не паникуй, – Адабальд повел Линдгарта к подземному ходу. – Я скажу имя твоего нареченного. Я никогда не видел его лично, знал отца. Блюдо показывало апельсиновые деревья дома Летифер. Я помню Дагрима, думаю, что на ступенях сидел его сын – очень похож.

– В перечне садов нет апельсиновых деревьев!

– Особняк запечатан Советом после смерти главы рода Летифер. Слушай меня внимательно. Это не очень давняя, но достаточно темная история. Ты не хуже меня знаешь, что сады вымерзают. Виноградник деда тому примером.

Линдгарт закивал, подгоняя отца.

– Дагрим оживил землю и вырастил апельсиновые деревца за пару лет до рождения сына. Когда его супруг был в тяжести, деревья зацвели и начали плодоносить. У Дагрима пытались выведать секрет. Он делился списком заклинаний, утверждал, что ничего не утаивает. Говорил, что мерзлоту оживляют любовь и воля. Поскольку повторить его опыт ни у кого не получилось, поползли слухи о предательстве и сотрудничестве с Кенгаром. По другой версии, Дагрим смешал землю с прахом, собранным с алтарей скверны. Я не верил наушничеству – в апельсинах не было привкуса зла. Однако многие – в том числе и твой отец – твердили, что гниль удобряет деревья лучше любви. Дагрим и его супруг погибли при загадочных обстоятельствах. Они улетели на охоту, намереваясь добыть кита для общины. Тела прибило к берегу через неделю. Видимых повреждений на броне не было. Следы заклинаний не обнаружили.

– Через неделю... – Линдгарт сморщил нос, показывая степень доверия экспертизе.

– При обыске в доме нашли солидную библиотеку. Много кенгарских и человеческих книг, древние фолианты времен Исхода. Тома зачарованы. Их невозможно вынести из особняка. Кроме библиотеки в доме отыскался подвальный алтарь. Изучив отчеты следователей, Совет постановил закрыть особняк печатью высшей степени сложности. Как было написано в вердикте: «Во избежание возобновления темномагической деятельности». Сына Дагрима и Осберга, Эрханга Летифера, передали на воспитание ближайшему кровному родственнику – дяде. Насколько я помню, Эрханг младше тебя... да, точно, на пять лет. Вполне приемлемая разница в возрасте, Ли.

– Что мне разница в возрасте? – взорвался Линдгарт. – Он – дракон смерти. Его казнят после первого же обращения. А даже если вы каким-то образом сможете ходатайствовать перед Советом... Как я смогу ужиться с тем, кого ни разу не видел в глаза? Я с ним и словом не перемолвился, а у меня на руке уже растет брачный орнамент! А если меня стошнит от его запаха?

– Этого не должно случиться. Твой дед нашел пару, откликнувшись на зов. Он любил повторять, что нашел своего мужа в толпе, по запаху – его тянуло, как голодного к тарелке вкусной еды.

– Я не хочу!.. – Линдгарт ударил кулаком по столу – с бессильной злобой. – Кто-то, где-то – то ли в Храме, то ли на небесах, то ли под землей – взял и объявил меня и какого-то незнакомца супругами. Вы с отцом хотя бы присмотрелись друг к другу, а потом объявили о помолвке! Орнамент появился после закрепления брака, ты сам об этом говорил. Меня поставили перед фактом! А у тебя был выбор!

– Не уверен, что сделал правильный выбор, – Адабальд сгорбился, поник. – Я долго не мог найти себе пару. Клубника крошилась, рисовала три варианта орнамента. Пока я тянул и медлил, их осталось два – один из кандидатов в женихи нашел себе более подходящую пару. Я выбирал между твоим отцом и лордом Кейлхартом.

Линдгарт удивленно посмотрел на отца – таких подробностей он не знал. Лорд Кейлхарт был привычной, неизменной величиной. Военным советником. Но... вариант жениха?..

– Я чувствовал к Кейлхарту дружескую приязнь. Твой отец вызвал физическое влечение. Я поддался зову плоти, и уже два века борюсь с чистокровной гордыней и упрямством, процветающими во дворце. Знаешь, сын, я был бы рад, если бы кто-то выбрал за меня. Мне не пришлось бы терзаться мыслями о пройденной развилке. Я знаю, что ты – самая главная награда, которую я получил в этом браке и жизни. Но иногда, по вечерам, я думаю – а как бы сложилось, если?.. Утешайся тем, что ты идешь по прямой дороге. Никаких развилок. Никаких перекрестков.

Запястье обожгло. В дверь постучали. Лорд Кейлхарт заглянул, не дожидаясь ответа:

– Ваше величество! Срочное сообщение! Стражи Храма засекли дракона смерти. Пограничный отряд, отправленный к кенгарскому жезлу, захватил Эрханга Летифера, сына Дагрима и Осберга Летифер. Он препровожден в Хехильт для ожидания суда и оглашения приговора.

Линдгарта захлестнула чистейшая ярость: «Кто посмел? Моё!»

Кабинет уцелел. Дворец потерял анфиладу и пару витражных окон – линдворм вышел к ограде, круша стекло и камень. Тело перевалилось через зачарованную ограду и исчезло в клубах снежной пыли.

Адабальд вызвал секретаря и велел собрать Большой Королевский Совет.

– Кейлхарт, – попросил он, – останься. Надо поговорить.

...Стены Хехильта считались несокрушимыми. Ха! Нет стен, способных сдержать разъяренного линдворма. Линдгарт еще осматривал твердыню, а из вечной мерзлоты уже потянулись, начали жадно ощупывать кладку плети магической камнеломки. Усики впивались в мелкие трещины защиты, рвали сеть заклинаний, пили чужую силу, крепли, росли. Линдгарт выровнял дыхание и ударил по башне хвостом. Камни посыпались во все стороны. Началась потеха...

Добраться до подвала было сложно, но Линдгарта вели не только смутная тревога и упрямство – теперь он слышал зов, жалобу своего альфы, который сдался, не вступив в бой, и теперь замерзал, почти лишившись магии. Даже через бронированную шкуру чувствовалось, как заледенели руки Эрханга.

«Отогрею, – осторожно вытаскивая тело на поверхность, думал Линдгарт. – В спальне, дома... на шкурах».

Прежде мысль о прикосновениях и поцелуях вызывала у него легкое отвращение. Разрешить кому-то засовывать язык себе в рот? Тыкать членом в тело? Да еще и позволить раздирать задницу узлом? Да с какой стати? Линдгарт прекрасно научился снимать навязчивое желание течки. На пропитанном его собственным ядом клочке парка рос черный, гнилостно пахнущий мох. Достаточно было разжевать пару горстей, а потом, обратившись, укусить себя за брюхо. Процедура отбивала всю охоту к совокуплению. И не только – потом по три дня от еды мутило, и круги перед глазами плавали. Зато всё сам: и отравился, и поболел. Никому не отдал власти.

Эрханг не вызывал желания покориться – пока. Линдгарту нестерпимо хотелось к нему прикоснуться, прижаться. Обнюхать. От альфы притягательно пахло цитрусом. Это было странно. Линдгарт терпеть не мог лимоны, ежедневно подаваемые к чаю – Себерт не желал признавать дефицит продуктов, требовал разнообразия фруктов и свежих овощей, натыкался на ограничения и проклинал судьбу, разминая серебряной ложкой желтые ломтики. Запах Эрханга не кислил, от него не появлялась оскомина. Цитрус смешивался с ядовитой горечью, как долька грейпфрута.

А еще Эрханг был красив – хоть и являл собой полную противоположность драконьим идеалам. Потомки чистокровных родов славились особой, льдистой красотой: морозными прядями в светлых волосах; голубыми, зелеными, бирюзовыми глазами. Волосы Эрханга чернели, как проталина на снегу, теплые карие глаза напоминали крепко заваренный чай. Взгляд притягивал, скользил по лицу, жег губы – как приправленный пряностями грог.

Линдгарт привел своего нареченного к ограде. Без раздумий показал дыру, в которую выбирался на ночную охоту. Успокоил насторожившуюся камнеломку: «Свой. Наш. Никогда не смей трогать!» В парк они не вошли, а ввалились – Эрх осмелел, втянул Линдгарта в глупую возню на снегу, с объятьями и короткими поцелуями. Прикосновение холодного носа к шее вызвало неожиданный прилив возбуждения. Линдгарту стало жарко, до испарины на пояснице. Болезненно набух, заныл задний проход. Между ягодицами появились первые капли смазки.

– Пойдем, – Линдгарту хотелось укрыться в комнатах, спрятаться от посторонних глаз. Эрх согласился, пошел покорно, даже поцелуями не отвлекал.

По традиции, в спальне для новобрачных разжигали огонь в камине – приносили заговоренное полено, утром проверяли, полностью сгорело или нет. Рассыпавшаяся пеплом древесина служила залогом долгой счастливой жизни, сулила не меньше пары детей. Эрх показал себя знатоком обычаев – пока Ли стягивал покрывало с кровати, двумя ударами разбил стул кое-как запихнул в камин и поджег гобеленовую обшивку. Треск горящей ткани разбавил тишину, прерываемую двойным дыханием.

– Я... – Линдгарт не знал, как сказать... попросить? предупредить?

Эрх понял его без слов:

– Я буду осторожным.

Свое обещание он сдержал. Взял Линдгарта после долгой, мучительно сладкой игры с губами и пальцами, в вечерний час, когда дворец и парк утонули в сумерках. Пламя, облизывающее обломки стула, рассыпало щедрые оранжевые отблески на лицах и телах. Линдгарт принял мужа без сопротивления, постанывая, растворяясь в наслаждении. Прогибаясь под натиском, слабо кивая – «да, я твой... твой апельсиновый».

Узел не принес дискомфорта. Ключ подошел к замку, смазки было достаточно. Эрх вошел в дом не взломщиком – хозяином.

Они подремали в сцепке, проснувшись, повалялись в снегу и решили поискать пропитание. Чья-то заботливая рука оставила под дверями поднос, нагруженный едой, и охапку поленьев. Ли легко уговорил Эрха не выходить на охоту.

Апельсиновый дурман кружил головы и утомлял тела три дня. На четвертый Ли обрел ясность мысли, и, услышав решительный стук в дверь, велел Эрху:

– Сиди тихо. Не высовывайся, не огрызайся. Это кто-то из отцов. Надо послушать, что скажут.

Конечно же, это явился Себерт. Ли и не сомневался – у Адабальда хватило ума и такта не тревожить новобрачных, пока они не выйдут из покоев.

– Моему негодованию нет пределов!

«Точно таким же тоном он говорил об отсутствии груш на десерт».

– Твой отец изменил законы королевства.

«На то он и король, – подумал Линдгарт, почтительно склоняя голову. – Я, когда стану королем, тоже что-нибудь изменю. Просто чтобы свою волю продемонстрировать».

– К счастью, у него хватило ума сделать это с оговоркой. Эта тварь, – Себерт указал на Эрха, – будет жить среди нас только под заклинанием подчинения. Я пришел спросить, сын. Ты уверен в своих силах? Сможешь держать мужа в узде?

– Вам показать, насколько хорошо я усвоил уроки его величества Адабальда? – с обманчивой мягкостью проговорил Линдгарт. – Кого мы выберем в качестве испытуемого?

За спиной раздался шум. Линдгарт не обернулся – он поймал и удерживал взгляд отца.

– Что вам приказать? Выйти и разбить голову об стену? Нет... порыться в очистках на кухне! Это было бы хорошим уроком... жаль, что вы так и не поняли главное. Власть над подданными можно использовать только в смертельной опасности. Ах, да... забудьте мои слова.

Освобожденный от взгляда Себерт отпрянул от Линдгарта, как от чана с кипятком. Коротко склонил голову и исчез в темноте коридоров.

– Отец всё устроил! – Линдгарт вернулся в спальню, осмотрелся, нахмурился. – Эрх! Эрх, слышишь?

Ответом был шорох снега, заметавшего подоконник распахнутого окна. Четкая цепочка следов вела к ограде. Поникшие плети камнеломки зашуршали: «Ты велел не трогать. Ты сказал – он свой».

– Вернется... – Линдгарт потер чешую брачного орнамента и уверенно повторил. – Вернется. Куда он денется?

Эрханг (1925 год, человеческое летоисчисление)

– Кого мы выберем в качестве испытуемого?

Дожидаться, пока его превратят в бессловесную тряпку, Эрханг не стал. Бегство было сумбурным, но много ли дракону надо? Крылья всегда с собой. Камнеломка послушно расступилась – Эрх подозревал, что обратиться на протравленной ядом линдворма земле он не сможет – выпустила двуногое тело на чистый снег. Мощные лапы взрыхлили сугроб, взмах крыльев сотворил метель. Дракон смерти взмыл в небо и помчался к океану, опасаясь погони.

Он еще не привык к виду земли с высоты: дома и двигающиеся фигурки казались детскими игрушками, теплые незамерзающие водоемы – лужицами после весеннего дождя. Северные олени, рыхлившие снег в поисках ягеля, вызвали укол сожаления – прихватить бы с собой тушу на ужин... Нельзя. Это снизит маневренность и скорость.

Промелькнула черно-белая цепь скал, украшенная горделивыми шапками. Открылась и осталась за спиной узкая полоса песка, жадно впитывающая клочья морской пены. Впереди расстилалась хмурая, свинцово-сизая поверхность воды. Эрх летел вперед, начиная экономить силы. Солнце спускалось к горизонту, тонуло в облаках – где-то далеко, над Кенгаром. Скоро на смену дневному светилу придут звезды. Это поможет сбить со следа погоню, и уменьшит шанс найти скалистый остров для ночевки и добычу. Крылатое тело требовало пищи – куда настойчивей, чем двуногое. Как назло, куда ни кинь взгляд, не было ни тверди, ни живности.

Островок – скорее, гигантский утес – встретился Эрхангу глубокой ночью. Потревоженная колония чаек истошно заорала, разлетелась, покидая гнезда. Мало кто уцелел – оголодавший дракон сбивал птиц крыльями, жадно глотал, давясь перьями, вынюхивал и пожирал дурно пахнущие яйца. Слегка насытившись, Эрх обратился. Он еще не научился сохранять ясность мыслей в драконьем теле. Крылья дарили свободу, подстегивали инстинкты и туманили разум. А Эрху было о чем подумать...

Брачный орнамент разросся, оплел предплечье, как виноградная лоза – шпалеру. При взгляде на чешуйки Эрх испытывал удовлетворение и беспокойство. Альфа помнил яркую вспышку наслаждения, узел, завершающий сцепку, не позволяющий семени вытекать из тела омеги. Альфа знал, что его место – рядом с супругом. Кто вылетит на охоту, добудет омеге оленя – еще живого, бьющегося в судорогах, истекающего горячей кровью?

Эрханга приподняло с камня. Он усилием воли остановил превращение, сложил крылья и напомнил себе, проговаривая слова вслух:

– Подадут еду, не оголодает. Не ядодозуба в летней хижине оставил.

Страх и обида ожили, вцепились когтями в душу. Где это видано, чтобы альфа жил при омеге под заклинанием подчинения? Почему именно Эрху достался один из двух драконов, способных навязывать свою волю сородичам? Вспомнилось надменное лицо соправителя Себерта, неизвестно откуда появившееся, и не уступающее отцовскому, высокомерие Линдгарта. Наедине – в постели, за столом, в шуточных поединках в парке – Ли был другим. Открытым, иногда обидчивым и язвительным, иногда – удивительно покорным. Апельсиновый дурман течки заставил Эрха забыть, что рядом с ним принц. Принц-линдворм.

– Напомнили от души! – Эрх заметался, топча яичную скорлупу и пиная камни. – «Эта тварь!» А линдворм – не тварь? У меня хоть крылья имеются, видно, что родич.

Он забился в расселину не ради сохранения тепла – для маскировки. Дремал, прислушивался к ветру: «А ну как раздастся упругий свист, хлопки крыльев?» Эрх не сомневался, что его вернут насильно: Ли, может быть, не отдаст приказ, а Себерт – точно. Дракон смерти без поводка способен одарить кучей проблем.

Утром страх и обида погнали Эрханга прочь от Большого Хелицера. Он летел, останавливаясь на островках, ночуя на воде, пока не добрался до человеческого континента. Яскона встретила его неприветливо – с трудом удалось одежду украсть, о еде и не заикнись. Одежду Эрх берёг, прятал, прежде чем обратиться. Гонял выползней с болот, ими же перекусывал, мучаясь после трапезы изжогой и ядовитой отрыжкой. Снова превращался, шел к следующей топи – то по дороге, то хоронясь в лесу, пропуская военные караваны. Его никто не заставлял делать добро, и с людей он плату не требовал: не знал языка, даже если бы и хотел, не мог договориться. Преображенная магией земля раздражала, между ним и кенгарцами стояла непреодолимая стена. Тамошние маги наслаждались агонией жизни, Эрх дарил быструю смерть. Достаточно одного выдоха...

Скитания быстро надоели. Да и не осталось незамеченным появление дракона. Яскона была независимой только формально, приказы магов выполнялись с полуслова. Небо начали утюжить самолеты, которые Эрх с любопытством рассматривал, прячась в кустах. На дорогах появились засады. Как выяснилось, доспехи спокойно выдерживали очередь из крупнокалиберного пулемета. Магия реагировала чутко: при первом же выстреле сотворила шлем с прозрачным щитком-забралом. Можно было бы погонять наглых людишек, выкосить поголовье выдохами, но Эрх решил не мараться... да и не рисковать. Один в поле не воин. В воздухе – тоже.

Домой, не просто домой – к Линдгарту – тянуло все сильнее. Вечерами одолевала тоска, хотелось оказаться возле ограды, пролезть сквозь шуршащую стену из камнеломки, осторожно постучать в окно. На этом моменте сердце замирало. Что сделает? Накричит? Отвесит оплеуху? Пусть злится, валяет по снегу, пусть даже ногами бьет, лишь бы не наградил высокомерным взглядом, не превратил в бессловесную тварь заклинанием.

«Не попробуешь – не узнаешь», – напомнил себе Эрх.

Инстинкт альфы подсказывал, что на глаза обиженному омеге – а Ли наверняка обижен – лучше не показываться без щедрого подношения. Пришлось ограбить железнодорожный состав, стоявший на запасном пути возле какого-то полустанка. Спикировавший с небес дракон разогнал охрану. Двуногий Эрх с трудом, но отцепил последний вагон, убедившись, что в нем какая-то еда – в бочках – снова обратился, и, кряхтя от тяжести, понес добычу к дому омеги. На этот раз путь занял почти три недели – приходилось разведывать дорогу и тащить вагон от островка к островку. По правде говоря, Эрх чуть не надорвался – вагон весил не меньше, чем он сам. Но что ни сделаешь ради омеги... пока Ли будет удивляться – ведь не каждый день с неба валятся железнодорожные вагоны – немножко остынет... может, и простит бегство.

Добравшись до Большого Хелицера, Эрх сгрузил вагон на берегу и решил разведать обстановку. До общины, особняка Летифер и дома дяди было недалеко – час полета. Понадеявшись, что скрытый темнотой вагон никто не украдет, Эрх помчался к дяде. Узнать, не появлялись ли ледяные стражи с приказом об аресте. Надежду, что к дяде приходил Ли – искал заблудшего альфу по-семейному – Эрх сразу отмел как несостоятельную.

Он постучал в дверь в предрассветной тьме. Дождался вопроса: «Кто там?», откликнулся. Дядя – укрывшийся под доспехами, настороженный – впустил в прихожую, спросил:

– Где ты был?

– Меня искали?

– Нет, никто не искал, – дядя бесцеремонно ухватил Эрха за запястье, глянул на татуировку. Нахмурился, позволил выплеснуться обиде: – Что же ты так? Сбежал... Хоть бы на свадьбу позвал! Хоть бы сказал, что у тебя ребенок будет!

– Ребенок? С чего вы взяли?

– Деревья цветут. На одном уже апельсины появились. Маленькие, зеленые. Почему не сказал? Знатного кого-то нашел? Не ко двору мы твоему омеге, да, Эрх?

– Я не знал! Я был у людей! – потребность бежать, лететь, срочно поговорить с Ли подтолкнула к двери. – Точно никто не искал? Даже не спрашивал?

– Нет.

Обожгло болью – вот значит, как... получил ребенка и доволен. Альфа больше не нужен. До следующей течки. А тогда или приведут, или связь притянет, заставит приползти, униженно повизгивая. Эрх вышел на крыльцо, решая: проверить апельсиновые деревья или сразу к ограде?

– Подожди! Ты только вернулся? Новости не слышал?

– Какие новости? Меня не звали, я ему не нужен!

– Эрх! – голос дяди посуровел. – Ты многое пропустил. В стране траур. Король Адабальд умер, да здравствует король Линдгарт! Мы вверили нашу судьбу линдворму. Он поведет нас в бой против Кенгара. Нам не выжить в изоляции. Впереди война, Эрх. Король Адабальд сзывал нас на большой тинг. Решение принято почти единогласно – мы будем сражаться крылом к плечу с людьми.

Эрх опустился на крыльцо. Несколько десятков слов вновь перевернули картину мира. Сколько всего случилось, пока он бродил по болотам Ясконы!.. Нет, никаких визитов к деревьям. Без него зацвели, пусть дальше цветут.

– Я вернусь, – Эрх отошел от дома, чтобы не задеть стену крылом. – Я вернусь, дядя. Мне надо поговорить с моим омегой.

Конечно, он не оставил вагон на берегу: война войной, а подарки – подарками. Удар о землю не заставил содрогнуться дворец, не вызвал перепуганных криков, хлопанья дверей и окон. Только зашепталась, зашелестела камнеломка, потянула любопытные плети к лужам рассола.

Эрх юркнул в знакомую дыру. Открыл незапертую дверь, миновал пустые комнаты, собравшись с духом, поскребся в спальню. Тишина. Рискнуть, войти незваным гостем? Эрх жадно принюхался: запах Ли, сильный, стойкий, изменился со времен течки. Горечь, много горечи, не апельсин, красный грейпфрут, который Эрху однажды довелось попробовать.

Запах заставил встать на колени возле разворошенной кровати, потереться щекой об подушку. Здесь, на этой простыне, спали двое – Ли и их ребенок.

«Он будет альфой. Ледяным альфой, – старательно добавляя свой запах на подушку, думал Эрх. – Я поставлю его на крыло. Хвостолапый будет сидеть на земле и завидовать. Мы спустимся к нему и потащим купаться – чтобы не обижался...»

Картина: пронзительно синее небо, теплое – не серое, бирюзовое море – была четкой и яркой. Эрх раздвоился. Он лежал на горячем песке, рядом с Ли и следил за полетом сына. И он же сидел возле кровати и слышал приближающиеся шаги. Движение руки свернуло магию в жгут, растворило доспехи. Ли вправе его покарать. Если захочет.

Король-линдворм излучал усталость и недовольство.

– Ты сюда явился яйцами трясти? Не интересует. Прикройся.

Эрх поспешно выполнил приказ, не сдвигаясь с места.

– Уходи.

Линдгарт обошел его, как мешающую табуретку, улегся в постель, не раздеваясь, укрылся пуховым одеялом.

«Мерзнет», – догадался Эрх.

Нестерпимо хотелось забраться под одеяло, прижаться всем телом, согревая – для того беременному омеге и нужен альфа. Останавливало опасение: Ли даст в лоб. Еще и стражу позовет. Как ни странно, заклинание подчинения пугать перестало. Может быть, страх унялся от запаха омеги, а, может, спокойствия придали стены спальни, видевшие взаимную нежность.

Эрх решил заговорить на отвлеченную тему – заодно мимоходом похвалить себя.

– Я был у людей. Принес вагон моченых яблок. Бочек с яблоками. Там, за оградой поставил.

– Мне уже доложили, что возле дворца появилась какая-то огромная вонючая дрянь. Опасности не представляет, – Ли натянул одеяло на голову, продолжение прозвучало глухо. – Вали туда, где был. Без тебя забот навалом.

– Я никуда не уйду, – Эрх не хотел нарываться на скандал и стражу, и в то же время не собирался потворствовать заблуждениям своего омеги. – Я останусь с тобой. Ты ждешь нашего ребенка. Я имею право быть рядом.

– Пошел вон.

Одеяло почти заглушило слабый голос. Эрх подождал продолжения, но его не последовало. Чешуя на руке нагрелась, подсказывая: «Не трогай. Он задремал». Эрх вышел из комнаты на цыпочках. За оградой, возле вагона, суетился десяток ядозубов, вытаскивавших бочки.

– Куда? Зачем?

Выкрикнуть: «Не смейте!» Эрх не успел. Один из вирмов ответил:

– По приказу его величества. На склад короны для помощи малоимущим.

Эрх сбегал за пустой вазой для фруктов, набрал самых крупных, самых красивых яблок из разбитой бочки, тщательно выбрасывая солому. Дело Ли, как распоряжаться подарком. А его дело – хоть что-то принести в дом омеги. Вазу Эрх оставил в пустой комнате. Яблоки пахли резко, сильно, а он откуда-то знал, что Ли это может не понравиться.

Ли ворочался, стонал. Эрх не выдержал, убрал доспехи, влез на кровать – пока поверх одеяла, с краюшку. И тут же получил удар локтем в бок.

– Ты еще не ушел? – Ли потряс головой, нахмурился. – Эрх, отвали, иначе я стражу позову.

– Я никуда не пойду, – мысль надо было озвучивать неоднократно и терпеливо. – Выкинет стража – вернусь. Я не буду тебе мешать. Чем смогу – помогу.

И тут Ли сорвался, заорал, темнея лицом:

– Поможешь? Чем ты мне поможешь? Одного моего отца убили, второй лежит при смерти. В стране вот-вот начнется голод. Мы заключили договор о взаимопомощи. Я должен возглавить войско и идти в наступление вместе с людьми. Я не могу перелететь через океан – и это бы полбеды. Я не могу обратиться, потому что я вынашиваю ребенка! Как ты себе представляешь помощь? Слетаешь к людям, скажешь: «Давайте годик подождем, наш король сейчас беременный»? Чем ты мне поможешь, Эрх?

Линдгарт (1925 год, человеческое летоисчисление)

Наверное, ему надо было выговориться, выплеснуть криком накопившуюся боль и обиду. Перемены – страшные и удивительные – произошли слишком быстро. Линдгарт, обходившийся без друзей и наперсников, с размаху ударился об стену одиночества, переживал горе, ни с кем не перемолвившись словом. Да и радость – короткую вспышку, отравленную горечью – принял и лелеял сам. Появление блудного Эрха взорвало молчание, как динамит – дамбу. Поток откровений облегчал душу и, одновременно, позволял взглянуть на ситуацию со стороны. Проговаривая слова, Линдгарт пытался найти лазейку, выход из тупика.

Пока ничего не получалось.

Люди отказали драконам в поставках продовольствия – не прихоти ради, из-за тени голода, замаячившей над самой Великой Россошью. Урезать собственные пайки они соглашались только после заключения нового союзнического договора. Россошь намеревалась объявить войну Ясконе и Кенгару, пойти в наступление – при поддержке льдом и магией с воздуха.

Адабальд созвал большой тинг. Борьба силами льда была обречена на поражение. Королю потребовались ядовитые войска – потомки бунтовщиков, желавших оживить алтари скверны тысячелетие назад. Адабальд не рассчитывал, что вирмы, урезанные в правах, помнившие о родичах, сгинувших в Хехильте, ютившиеся в хижинах рядом с запечатанными особняками, пойдут за ним. Надеялся на зов общей крови, который приведет их под знамена линдворма. Линдгарт вышел к подданным, обратившись, топча снег могучими лапами, орошая ядом королевский утес. Себерт предрекал провал затеи, напоминал, что именно линдворм карал и миловал бунтовщиков. Адабальд верил, что яд, напуганный голодом, примет волю яда. Так и вышло.

Превращаясь перед тингом, Линдгарт впервые почувствовал странное неудобство. Он с трудом сменил тело, броня зудела, как будто его окатывали кипятком. Хвостовое жало чесалось, попеременно ныли зубы – то на верхней, то на нижней челюсти. Может быть, стоило сразу поговорить с Себертом, но Линдгарт решил, что неудобства – следствие волнения. Не каждый день на тинге вершат судьбу мира.

На подписание договора Линдгарт летел на спине Адабальда, наслаждаясь высотой и бешеным, продувающим до костей ветром. Он не растерял сомнений, но ощущал себя очищенным, готовым топтать человеческую землю, штурмовать ключевые магические крепости Кенгара. Их не взять атакой с воздуха, не разрушить выстрелами из пушек. Стены поддадутся только колдовству линдворма.

На Норд-Карстене Линдгарта злили короткие, оценивающие взгляды Себерта. Казалось, что отец не верит в его силы, а еще отслеживает изменение орнамента, готовясь к бою с драконом смерти, способным в любой миг вынырнуть из облаков. Перед тингом и при обсуждении деталей договора Эрха вспоминали дважды. Первый раз Себерт сообщил, что существует ритуал разрыва связи с ядовитым драконом. Неизвестно, применим ли он к линдворму и дракону смерти, но если Линдгарт захочет попробовать... Линдгарт не захотел. Второй раз о беглом альфе заговорил Адабальд. Сухо обронил, что существование смертельно опасного супруга Линдгарту придется скрывать.

«Он может привлечь под знамена еще десяток ядозубов или отравителей дыханием, однако вызовет негодование ледяных воинов. Мы столкнемся с очередным бунтом».

«Что мне делать, если он появится?»

«Поступи согласно новому закону, – Адабальд смотрел строго, без сочувствия. – Усмири, запрети обращаться. На время войны. Узкий круг будет знать правду. Остальные подумают, что у твоего супруга член вырос раньше крыльев. И так случается. Потом, в мирные годы, позволишь Эрхангу превратиться перед подданными. Никто не осудит истинную связь, если не заставлять воинов сражаться крылом к крылу с драконом смерти».

Линдгарт не осмелился спорить. Его разрывали обида – супруг сбежал, и, похоже, не собирался возвращаться – и облегчение. Линдгарт сознавал пользу и ответственность королевской власти над драконами. Не хотел смешивать семейные будни и право приказа в смертельной опасности. И, в то же время, прекрасно понимал: при малейшем его колебании приказ отдаст отец. Воля коронованного дракона неоспорима. И неизвестно, чем это в итоге обернется для строптивого Эрха...

Их атаковали на пути домой, после подписания договора. Восемнадцать отступников, ядовитых предателей, переметнувшихся под руку Кенгара. Нападающие были обвешаны защитными амулетами, поглощавшими морозные выдохи. Это помогло им пройти сквозь периметр обороны и добраться до Адабальда.

Линдгарт плохо запомнил бой. Паника подтолкнула его к попытке обращения. Тело ответило вспышкой боли, затуманившей зрение и сознание. Двадцать ледяных драконов бились насмерть, защищая короля, соправителя и их сына, не умевшего держаться в воздухе. Первыми смерть от ядовитого дыхания и отравленных зубов приняли военный советник и его супруг – могучий ледяной альфа – пытавшиеся встать живым щитом между нападавшими и Адабальдом. Линдгарт увидел и почувствовал, как дрогнули, сбились с ритма крылья. Как окаменевшее тело отца устремилось вниз, к серой океанской глади. Помнил, как его подхватили мощные лапы – не знал, кто это, только надеялся, что не выронит. Навсегда запомнил падение на крохотный утес и бой Себерта с тремя ядовитыми драконами. Как отец – израненный, отравленный – смог продержаться в воздухе больше суток? Откуда взял силы донести Линдгарта до берега? И даже успокаивал на песке, пресекая бесполезные попытки обратиться.

«Не паникуй. Да прекрати, ты так навредишь ребенку!»

«Ребенку?»

«Если у меня и были сомнения, то исчезли, – Себерт говорил тихо, но внятно. – С порога смерти жизнь выглядит ярче. Перестань метаться. Нас уже заметили. Скоро прилетят пограничники».

Их нашли, доставили во дворец. Возле постели Себерта собрались лучшие целители королевства. Линдгарт верил в лучшее – несмотря на то, что целители отводили взгляды и отмалчивались. Себерт потратил слишком много сил, тело и кровь пропитались ядом. К счастью, разум отца оставался ясным. Без его советов Линдгарт едва не наделал ошибок.

«Что значит «отложил коронацию»? Немедленно собирай Большой Совет! Ты – особенный, Ли. Это может подтолкнуть тех родичей, которые мысленно примеряли корону. Никто из двоюродных братьев не посмеет сорвать ее у тебя с головы, но поддастся соблазну, если она будет лежать в сокровищнице».

Промедление аукнулось. Общины, не пожелавшие присоединиться к войне с людьми, разграбили оленьи стада и овчарни, прикрываясь «перемещением законной доли в доступные амбары». Вслед за ними, набивая кладовые впрок, вышли на охоту остальные. Поголовье скота растаяло, как сугроб на ярком солнце. Приказ Линдгарта об усиленной охране стад и хранилищ, и казни за воровство попросту проигнорировали. Родич давал послабление родичу. За годы браков в замкнутом мирке, между собой породнились все общины. Сейчас, когда каждое семейство заботилось о личной кладовой, навести порядок было практически невозможно.

– Так надо их того... вздрючить от души, – подал голос Эрх, когда Линдгарт уже утомился от крика. – Я могу. Если ты позволишь.

Линдгарт осекся и задумался. Предложение звучало заманчиво. Мародеров-пацифистов, не желавших заглядывать дальше собственного носа – сегодня доедим оленей, а что завтра? – вдохновляла безнаказанность. Подданные еще не знали о беременности и временной невозможности обращения, но не сомневались в том, что бескрылый линдворм не сможет ни устраивать засады, ни преследовать нарушителей закона.

Дракон смерти будет для них сюрпризом.

– Мне надо посоветоваться с отцом.

Эрх наморщил нос, пробурчал:

– Начнет тварью обзываться.

– Не смей плохо говорить об отце, – отчеканил Линдгарт. – Он спас жизнь мне и нашему ребенку.

Эрханг помрачнел, подполз под бок, глухо выговорил куда-то в ткань:

– Я должен был тебя нести. Я бы тебя не уронил. А я сбежал. Ты когда-нибудь простишь?

– Не переживай, беглец, – без злобы посоветовал Линдгарт. – Кто бы тебе меня нести позволил?

Судя по упрямому выражению лица Эрха...

«Что гадать – как могло бы быть? Зачем разбирать кто, что и кому был должен? Всё уже случилось. Теперь надо дальше жить».

Выплеск эмоций помог – полегчало. Линдгарт велел Эрху не высовывать нос из покоев – тот немедленно забрался в постель, пропитывая простыни запахом альфы и моченых яблок – и отправился на встречу с представителями общин. Его затянул круговорот жалоб, предложений, требований. Ворохи бумаг, доклады – большинство из них Линдгарт малодушно откладывал «на потом», надеясь, что Себерт выздоровеет и возьмет на себя канцелярские заботы.

Обед с отцом, ставший традицией – ел Линдгарт, Себерт пил травяной отвар из кубка – сегодня прошел в пикировке и повышении голосов до опасного тона.

– Явился твой беглец? Тварь поганая...

– Папа, будьте снисходительнее, – попросил Линдгарт, разрезая моченое яблоко. – Это отец вашего внука все-таки. Хочет помочь, переполнен раскаянием. Продуктов, вот, притащил, хоть и невкусных, а много. Старается. Давайте лучше подумаем, как его к делу пристроить. Может, я его стада охранять отправлю? В Гейзерную долину, куда сейчас перегоняют неприкосновенный запас.

Себерт закашлялся, отставил кубок.

– Больше некого, – напомнил Линдгарт. – Я только что выслушал сетования об отбивающихся стадах... инистый конвой позволил зарезать и унести двести голов. Такими темпами до долины никто не доберется.

– Ты подверг меня соблазну.

– Какому?

– Ответить «да» и оставить тебя вдовцом, – усмехнулся Себерт. – Твой альфа выстоит в бою с десятком. Может быть, с двумя десятками. Три дюжины ледяных драконов пожертвуют частью отряда, но разобьют замороженное тело на осколки. И будут в своем праве – неизвестно откуда взявшийся дракон смерти подлежит немедленному уничтожению.

– Что мне делать?!

Тарелка ударилась об стену. Линдгарт чувствовал, как ярость переполняет тело, вымещает болью невозможность обратиться.

– Успокойся, – Себерт промокнул испарину на лбу батистовой салфеткой. – Ты последовательно вредишь себе и ребенку. Так нельзя.

– Что. Мне. Делать.

– Отложи встречу с представителями Совета и отправляйся под бок к своей твари. Только без узла, слышишь? Узел навредит ребенку!

– И что это решит?

– Будешь спокойным на свадебной церемонии, – Себерт скривился, демонстрируя отвращение. – Мы слабы. Смерть Адабальда лишила нас всех козырей. Твой альфа – оружие. Его надо легализовать. Официальный обряд в главном храме – лучший способ предъявить оружие подданным. Я счастлив, что не буду присутствовать на твоей свадьбе по состоянию здоровья! Счастлив, слышишь? Держи тварь на привязи и не позволяй ему бродить по дворцу и парку. Убить не смогу, но ослепить сил хватит.

– Он не будет выходить из наших покоев, – пообещал Линдгарт.

– Иди, – Себерт бессильно откинулся на подушки. – Мне надо отдохнуть. Чуть позже я вызову придворных и отдам распоряжения. Пойдете в храм через три дня.

Если Себерт был последователен – называл Эрха тварью и обещал искалечить, то блудный альфа каждый раз выкаблучивался по-новому, изо всех сил стараясь преподнести сюрприз.

– А зачем нам в храм? – чайные глаза просветлели, как после встречи с ломтем лимона. – У нас орнамент уже появился. Мы женаты, Ли. Зачем второй раз?

– Какой второй? – закипая, спросил Линдгарт. – Мне что, по королевству бегать и всем чешую на запястье под нос пихать? Как ты это себе представляешь?

– Я не знаю, – Эрх смотрел так преданно, что закрадывались подозрения в слабоумии. – Я думал, все потом сами поймут. Ну... ты же уже беременный. Скоро видно будет.

Наградил Змей родственниками. Скучать не позволят.

– Отец велел устроить церемонию в храме, – растеряв аргументы, сообщил Линдгарт. – Надо – значит сходим. Через три дня. Понял?

Эрх подобрался к креслу, в котором сидел Линдгарт, опустился на пол, прижался к ноге – в точности как человеческие домашние животные, которые встречались на Норд-Карстене.

– Твой отец смерти моей хочет, – глаза темнели, мерцали шкодливыми золотистыми искрами. – Он что-то задумал, он не мог согласиться на свадьбу без злого умысла.

Чешуя нагрелась, мягко сжала запястье, пощекотала локоть. Линдгарт с легким удивлением понял, что Эрх, отвлекая его идиотской болтовней, одновременно ищет способ надавить через супружеские узы. Надавить, чтобы затащить в постель... выискался тут обольститель!

– Заткнись. Не можешь молчать – вали туда, где был. Сам не пойдешь – стража выставит. Рот занять нечем? Я тебе подскажу, чем!

Ему было интересно, что возьмет верх: врожденное упрямство, заставляющее оспаривать любой приказ, или желание угодить беременному омеге. На случай, если до Эрха сразу не дошло, Линдгарт демонстративно расстегнул две пуговицы ширинки.

Наблюдение за смятением чувств доставило истинное удовольствие. Эрх вспыхнул, отодвинулся, кинул быстрый взгляд на любимое окно. Локоть нестерпимо зачесался. Линдгарт расстегнул третью и последнюю пуговицу и развалился в кресле, предоставляя супругу право выбора.

Во время короткой дурманной течки Эрх доказал, что отлично умеет работать ртом. Подобные ласки у драконов были не в ходу: альфы не растрачивали семя зря, омеги кончали на члене – считалось, что это увеличивает вероятность зачатия. Совокуплениям стерильных бет трактатов никто не посвящал, чем они занимались – их бесплодное дело. Любой омега и альфа знал, что цель течки – зачатие. А для этого не надо кончать в рот.

Шорох, прикосновение к штанам, скользящие по животу полы рубашки. Эрх начал издалека: приник к ноющим соскам, вылизал, не касаясь зубами. Долго щекотал носом живот, словно пытался унюхать ребенка. Потом перешел к делу, одновременно освобождая Линдгарта от одежды. До жаждущего внимания члена добрался не сразу – заласкал бедра, исчертил странными мокрыми рунами промежность, несколько раз толкнулся языком в сухую дырку. А когда Линдгарт сдался и собрался просить о милости, опередил, вобрал до глотки, и невысказанная просьба обернулась криком облегчения.

Эрх гонял член во рту, позволяя толкаться то в одну щеку, то другую, временами упруго отпихивал головку языком, временами пропускал в горло. Мир сузился, оплел Линдгарта коконом звуков: шум крови в ушах, сосредоточенное сопение Эрха, скользкие и чмокающие остановки движения. Желание разгорелось, полыхнуло – почти как в течке. Линдгарт наклонился, ухватил супруга за затылок, вбил член в горло, не позволяя отстраниться. Вот теперь выплеснулось, действительно выплеснулось – ушли и невыносимая тяжесть, и обида. Осталось никогда неизведанное ощущение полета на собственных крыльях, приятная, расслабленная усталость.

– А ты? – спросил Линдгарт, выныривая из неги. – Помочь?

– Я уже, – Эрх смотрел честно и преданно. – Рука была свободна, я подумал – зачем тебя напрягать?

– Тебе действительно это нравится...

Рука сама потянулась стереть капельку с припухшей нижней губы.

– Нравится, – спокойно подтвердил Эрх и облизнулся. – Мне нравится, когда ты кончаешь, нравится глотать твое семя, делать тебе приятно в течке или без течки. Только не заставляй, договорились? Я почувствую, что ты хочешь – что бы это ни было, и сделаю как надо. Только не заставляй.

– Ладно, – сонно согласился Линдгарт. – А что я сейчас хочу, ты чувствуешь?

– Чувствую.

Догадался Эрх или почувствовал – не узнаешь. Сделал все правильно: взял на руки, отнес на кровать, укрыл одеялом.

«Может, и не придется заставлять...» – засыпая, подумал Линдгарт.

Эрханг (1925 год, человеческое летоисчисление)

На самом-то деле Эрх прекрасно понимал, что без церемонии в Храме Ледяного Змея не обойтись. Истинную связь всегда подкрепляли клятвами у алтаря, обещая себе и миру, что примут волю судьбы в полной мере: не ограничатся короткими встречами в дни течки, а будут воспитывать детей в общем доме.

Общий дом? Родовой особняк по-прежнему разрушался. Мандариновые деревца ожили – на зависть всему королевству, на радость Ли, который поедал мандарины вместе со шкурками, кажется, даже косточки разжевывал, и уверял, что это единственное лекарство, помогающее ему от тошноты. Эрх летал к деревьям по ночам – Ли строго-настрого запретил ему обращаться днем – и чувствовал себя приблудой и вором. Что впереди? Жизнь примака во дворце, под бдительным оком папаши Себерта, желающего, чтобы сын водил неудобного зятя на поводке? И бежать некуда и незачем – бегал уже, хватит! – и ходить по струночке невыносимо. Грела надежда, что после свадьбы Ли пристроит его к делу, позволит овечьих да оленьих расхитителей гонять. Иначе недолго и рехнуться.

В ночь перед свадьбой Эрх нарвал с деревьев целое ведро мандаринов. Маленькое ведро, но все равно можно гордиться: хватит и на перекус для Ли, и на свадебный дар, на два блюда. Эрх верил, что ожившие деревья – первое доказательство того, что Ледяной Змей столкнул подходящих друг к другу ядовитых созданий. Вторым подтверждением служила тоненькая лоза, пробившаяся сквозь ворох промерзших бурых листьев дворцового винограда. Ли водил Эрха посмотреть на виноградник тайно, опасаясь ссоры с Себертом. Наверное, на ссору все-таки нарвался – ледяные слуги-беты наушничали папаше, словно им за это продукты в голодный год выдавали. А ведь не за плату доносили, по велению души.

Свадебное утро вышло суматошным. Покои заполонили слуги, озабоченные храмовники, посланцы от папаши Себерта, не позволившие спокойно позавтракать. Мандарины двадцать раз перекладывали с блюда на блюдо, комнаты украсили ящиками с цветущим морозником. Воздух пропитался запахом свежести и весенней земли. Одна из первых легенд нового мира гласила, что морозник вырос из слез короля-линдворма. Эрх сомневался, что предок Ли, организовавший эвакуацию драконов из охваченного огнем родного дома, действительно разрыдался, узнав, что подданным нечем украсить временный алтарь для бракосочетаний. Глядя на Ли – та же кровь – Эрх, скорее, предполагал, что король погнал на поиски какой-нибудь флоры всех свободных драконов и десяток карликов, и кто-то из них этот морозник нашел. Но упрямые руны на пожелтевших страницах складывались в сказ: «И обронил линдворм слезы ядовитые, жгучие. И растопили они снег, являя подданным чудо-цветы – нежные, стойкие к холоду, превращающиеся в диковинные украшения после выдоха».

Второй король-линдворм, прадед Ли, запретил изводить цветы для свадеб – только выкапывать с комом земли, приносить в Храм, а после церемонии снова возвращать на равнины, оставляя пару цветков возле дома молодоженов. Морозники около родового особняка Эрха кто-то безжалостно вытоптал. Морозников в дворцовом парке было высажено много – и нежно-желтые, и сизые, и бордовые. Свой куст Эрх решил вкопать прямо под окном спальни Ли – авось, уцелеет, не доберутся прислужники Себерта.

– Время, ваше величество.

Ли услужливо подхватили под локоть. Ящик с цветами – традиционного блюда с фруктами почему-то не было – понесли следом. Ли шел к алтарю в простой свободной одежде – магия уже не желала облачать его в доспехи. Зато у Эрха доспехи потяжелели, украсились угрожающими шипами. Магия смерти жаждала защищать жизнь – и супруга, и будущего ребенка. Блюдо с мандаринами, обложенное по краю морозником, казалось чем-то неуместным, такому нареченному лучше бы с секирой и кистенем в Храм заходить. Но что выдали, то выдали.

В Храм попали подземным ходом. Разделились у тяжелой двери с оковкой – Ли медленно пошел наверх, по слабо освещенным ступеням, а Эрха увели окружным коридором, в другую дверь. Зал не ошеломил гомоном или взглядами. Как Ли и пообещал, свадьба была скромной. Десяток ледяных драконов в легких изящных доспехах. Оба дяди и трое племянников – вся кровная родня Эрха – смущенные, опасливо озирающиеся по сторонам. Пяток храмовых служителей, двое целителей, не спускавших глаз с Ли.

Эрх задрал голову и посмотрел в глаза огромной статуе. Главный Ледяной Змей, вместилище магии почивших драконов королевства, глянул на него без любопытства и презрения – право же, слишком много чести для ядовитой соринки! Алтарь – гладкое зеркальное блюдо – потрескивал морозными искрами без выдоха. Чуял истинную связь.

Возле боковой двери мелькнула какая-то фигура. Нантар, бета, сын бывшего военного советника, почему-то представлявший родню Ли на свадьбе, принял из рук появившегося служки большую фарфоровую тарелку с одинокой виноградной гроздью.

– Ваш отец просит положить на алтарь именно этот свадебный дар, ваше величество.

Ли – бледный, замерзший – тихо проговорил слова благодарности. Забрал тарелку, на которую поспешно примостили куст морозника, шагнул к алтарю. Эрх скопировал его движение. Гроздь – едва поспевшая, с пятнами прозелени – мягко легла на гладкую поверхность. Эрх, неловко действуя левой рукой, добавил к ней пяток мелких мандаринов. Два куста морозника, сливочный и лиловый, прижались боками рядом с фруктами. По примете, ровеснице легенды, те пары, чьи цветы переживали церемониальный выдох без повреждений и болезни, Змей одарял редкой для драконов многодетностью.

Движение ожившей статуи было стремительным. Выдох укрыл алтарь густым морозным облаком, а Эрх с трудом удержался от обращения – защитить омегу и ребенка от опасности. Когда голова Змея вернулась под потолок, а церемониальный выдох рассеялся, свидетели дружно заулыбались и зааплодировали. Цветы остались свежими, словно и не лежали рядом с насквозь промерзшими фруктами.

Ли взял ледяную гроздь первым. Эрх поставил на пол блюдо с парой кустов морозника и остатками мандаринов – нарушил этикет, да и провалитесь вы пропадом! – сгреб обледеневшие оранжевые шарики в горсть и швырнул на алтарь, одновременно с броском Ли. Виноград и мандарины разбились, разноцветные крошки завертелись, складываясь в рисунок брачного узора. Эрх даже убрал доспех с левой руки, чтобы проверить – «такой?» Точно такой же, как чешуйчатый орнамент, украшавший их предплечья уже второй месяц.

Родня и служки подхватили тарелки и блюда, засуетились, перекладывая цветы и фрукты. Главные двери Храма распахнулись.

– Идем, – Ли двинулся вперед, заворачивая рукав толстой рубашки. – Я покажу тебя подданным.

О таком сюрпризе – полной площади драконов, терпеливо ждущих завершения свадьбы возле Храма – Эрха никто предупредить не удосужился. Он сначала стушевался под сотней взглядов, а потом, когда на храмовые ступени, под ноги ему и Ли полетели традиционные подарки – фрукты, овощи и туши животных – превратился, закрывая крыльями супруга. Да мало ли что прилетит? Совсем с ума сошли такие вольности разрешать!

Драконы отреагировали сменой формы, яростным шипением и хлопками крыльев.

– Рад представить вам моего супруга и защитника, – голос Ли, вроде бы и негромкий, заставил драконов присмиреть, склонить головы. Эрх и сам почувствовал желание лечь на брюхо... Вот, значит, как оно работает...

– Я надеюсь, что все поймут – ни король, ни бедняк не могут противиться истинной связи и воле хранителя наших душ, Ледяного Змея. Мой супруг, отец моего ребенка, будет служить короне наравне с прочими драконами. Если он приблизится к алтарям скверны на Малом Хелицере, я самолично препровожу его в Хехильт и передам дело на рассмотрение Совета. А пока, в дни нехватки воинов и зарождающейся смуты, я поручаю ему охрану неприкосновенных стад. Вы слышали мою волю?

Как Эрх ни сопротивлялся, а не выдержал: лег на ступени, потерся драконьей мордой о мягкий сапог Ли, едва не сбив с ног. На этом официальная встреча новобрачных и народа была окончена. Ли извинился, еще раз напомнил собравшимся о своей беременности и отбыл в тепло покоев. Эрх полетел следом – как привязанный, не нашедший в себе сил переменить форму.

Поскандалить – «я же просил, не заставляй меня!» – не получилось. Притащились хлюпающие носами дядюшки, наперебой радующиеся пророчеству о многочадии, Нантар с блюдом цветов, мандаринов и еще одной, очень маленькой, не замороженной виноградной гроздью. Как по волшебству появилось вино и легкие закуски. Все чокались, умилялись – будто и не случилось явления дракона смерти народу – спорили об имени для ребенка.

– Фарберт, – устав выслушивать идиотские предложения, заявил Эрх. – Мы назовем его Фарберт. Он будет ледяным драконом, я знаю.

Ли, внаглую подъедавший мандарины с церемониального блюда – такое впечатление, что и листьями морозника не брезговал – только усмехнулся. Не оспорил, не придавил королевской волей. Эрх немного успокоился и стащил со стола моченое яблоко. Сам добыл, сам съел. Хорошо, что остались еще.

...Первой брачной ночи, такой чтоб на хрустящих простынях, со вздохами и клятвами в вечной любви, Ледяной Змей им не подарил. Ли объелся фруктов, его тошнило, Эрх смиренно подносил и уносил серебряный таз, и, в глубине души, был уверен, что дело не во фруктах, а земле и морознике. Аккуратней надо с церемониального блюда жрать!

Наутро сонный и зеленый Ли не позволил ему задержаться во дворце. Выпроводил в Гейзерную долину с наказом «калечить, но не убивать», чем Эрх целый месяц с удовольствием и занимался. На исходе четвертой недели его вернули в супружеские покои, и это было очень вовремя – потрепанные мародеры перестали соваться к стадам и Эрх заскучал.

Сначала показалось, что Ли возжелал супружеских ласк. После пары бурных ночей, с напоминанием «только без узла», выяснилось – не похоти ради, дела для. Ли – утренний, мягкий, зацелованный, приятно округлившийся – вдруг превратился во властного монарха.

– Поднимайся, праздник закончился. Мы идем громить Хехильт.

– Это я всегда «за», – честно признался Эрх. – Но как мы будем его громить? Ты же...

– Я всего лишь беременный, – сухо ответил Ли. – Хвала Змею, это не лишает всей магии. Сейчас проверим ее пределы.

– А что за срочность?

– Договор. Люди начинают весеннее наступление. Первая крепость, которую мы должны захватить – форт Ренкель в Ясконе. Я уже получил три корабля пшеницы в залог добрых намерений. Пора шевелиться.

Эрх занервничал, потом напомнил себе, что магия никогда не позволит Ли навредить ребенку, и подставил чешуйчатую спину, принимая укутанного в тряпки и меха седока. К Хехильту прилетели довольно быстро – как ни осторожничай, а крылья-то несут.

– Не превращайся, – велел Ли, осторожно спрыгивая на снег. – Сейчас попробуем отработать взаимодействие.

Откликаясь на его слова, по стенам поползли тонкие, неуверенные стебли камнеломки. Эрху сначала показалось: не осилят, завянут... Нет. Усики ныряли в невидимые глазу дыры – не только на стыках камня, каким-то образом просачиваясь в монолит. Там, где уже нырнули, крепли, вырастали толщиной с человеческую руку. А у подножия башни даже с драконью лапу.

– Она пьет защиту, – ответил на невысказанный вопрос Ли. – Я не знаю, получится ли так же с кенгарской магией. Надеюсь, что получится. Иначе не видать нам ни поставок еды, ни добрососедских отношений с людьми.

Эрх, повинуясь указаниям «ударь сюда», «вцепись вот в это сплетение», сначала с трудом, к последнему часу – легко, разрушил три пустующие башни и изрядный кусок стены. Опустился на вытоптанный снег, погордился собой и только потом сообразил:

– Ты что, собираешься идти на войну? К людям?

– Ну вы ведь мне сюда кенгарские крепости не принесете, – фыркнул Ли. – И сами их взять не сможете. Придется мне делать свое королевское дело.

– Но ты же... – Эрх закусил губу, посмотрел на живот, почти незаметный под тремя слоями одежды.

– Твоя задача – позаботиться о нашей безопасности, – поймав его взгляд, сказал Ли. – Хватит пасти стада. Завтра полетишь к людям. Нантар с двумя ледяными отрядами уже отправился на границу Россоши и Ясконы. Ты возглавишь отряд яда. Я надеюсь, что вы с Нантаром не рассоритесь до драки, а найдете общий язык, и будете делать общее дело. Его приоритетная задача – поддержка человеческой армии, твоя – разведка и подготовка к моему прибытию. Постарайся обеспечить уединение и возможность скрытного передвижения. Я не хочу слушать человеческие шепотки и демонстрировать уязвимость перед кенгарскими магами. Постараешься, Эрх? Я не приказываю, я прошу.

– Я клянусь!..

Порыв – искренний, не приправленный навязанной волей – заставил его кинуться в ноги супругу. Стоя на коленях, Эрх прижался щекой к животу Ли, повторил:

– Клянусь, что...

– Тс-с... – Ли зажал ему рот холодной ладонью. – Не надо. Не клянись. Сделай все, что в твоих силах. И не требуй от меня ответных клятв. Я не могу пообещать, что никогда не отдам тебе приказа. Я читал показания отступников. Они говорили, что их непреодолимо влекло к алтарям скверны, они не могли сопротивляться зову. Если вдруг, когда-нибудь... Я остановлю тебя и не позволю совершить непоправимое. Поэтому – не клянись.

Линдгарт (1925 год, человеческое летоисчисление)

– Прямо отбоя нет от добровольцев, – невнятно сообщил Линдгарт, разгрызавший куриное крыло.

– Не разговаривай с набитым ртом! – сделал замечание Себерт. – И не глотай кости, желудок распорешь! А добровольцы... Хвала змею, в этом королевстве не все альфы прячутся по домам, если на войну уходит беременный омега. Да и омеги не хотят оставаться в стороне. Что говорит твой беглец? Он обустроил ставку?

– Говорит, что да. Он взял в охрану волков-оборотней. К людям присоединился волчий батальон. Эрх считает, что оборотни нам ближе, чем люди. У них нет альф и омег, самцы и самки, но им знакомо понятие течки и гона, у них существует подобие нашей связи. Только без брачного орнамента.

– Люди всегда препятствовали появлению оборотней на Норд-Карстене, боялись нашего союза, – проговорил Себерт. – У них испокон веков велись войны, люди брали числом и организованностью, и, в конце концов, вытеснили оборотней на небольшой – по сравнению с прежними мерками – пятачок земли. Когда-то Ар-Ходегой граничил с Ясконой и Кенгаром, тянулся от моря до моря. Прошли те времена. Мы никогда не вмешивались, только наблюдали. Оборотни нам близки по физиологии, это так. Выдох не помогает им освободиться от душевной боли и бремени грехов. А еще они, как и мы, поганые земледельцы. Мы сделали ставку на тех, кто готов нам платить. Может быть, и зря. Теперь уже не переиграешь, нас разделяют моря и лиги суши, принадлежащей Россоши.

– И все же, я к ним присмотрюсь. Полезно иметь неофициального союзника в тылу официального союзника.

– Присмотрись, – равнодушно ответил Себерт. – У них есть немного магии. Они ненавидят кенгарцев – те используют печень оборотней для зелий. Меня не удивляет, что они прислали батальон. Но это перемирие на время войны. Они могут выбрать удобный момент и ударить в спину людям. Будем надеяться, что их волчьего ума хватит на то, чтобы не лезть к драконам. Когда вы вылетаете?

– Завтра. На закате. Эрх и сопровождающие должны отдохнуть. Они попали в бурю, их немного потрепало. Придешь меня проводить?

– Нет. Я не желаю видеть эту тварь.

Линдгарт покачал головой и взял с блюда очередное куриное крыло.


...Он боялся полета. Возвращение с Норд-Карстена обернулось болью, тысячей скорбных выдохов подданных, превративших тело отца в промерзшую статую. Кто ударил хвостом, превращая покойника в крошево осколков, позволяя ему воссоединиться со снегом, Линдгарт не знал. И не хотел знать. Он старался забыть тягостные дни, и ему это почти удалось – каждый час подкидывал новые заботы. Душевная боль утихла, а страх перед полетом остался.

Эрх мчался, будто у них на хвосте висела погоня. Рядом – впереди, по бокам, сзади – маячили силуэты ледяных и ядовитых драконов, не отстававших от короля и принца-консорта. Линдгарт посматривал по сторонам и тут же утыкался взглядом в броню и гребень Эрха. К утру, когда они приземлились на дневку на довольно большой скалистый остров, охраняемый пятеркой драконов, зубы отстукивали навязчивую дробь, от которой было невозможно избавиться.

– Холодно? – Эрх метался вокруг, подтыкал извлеченные из вещевых мешков одеяла, подбрасывал поленья в костер.

– Нет. Страшно. И я понимаю, что поворачивать назад – глупо. И все равно... страшно.

– Я тебя не уроню. С нами две дюжины и один дракон. Мы утопим в океане хоть отступников, хоть всю авиацию Ясконы. Не бойся, мой король.

Второй перелет дался легче. Линдгарта манила весна. Эрх сказал, что в Ясконе сейчас цветут яблоневые сады, что земля покрыта травой и прогрета солнцем. Линдгарту хотелось согреться. Май на Большом Хелицере выдался холодным. Ни одеяла, ни шубы не прогоняли стылую дрожь.

Эрх не соврал. Приграничье, стык Кенгара и Ясконы, встретило их ослепительным солнцем и пронзительной синевой почти летнего неба. Драконы приземлились посреди огороженного и тщательно охраняемого лагеря. Линдгарта сразу же провели в большую палатку – предусмотрительно не отличающуюся от десятков других – напоили чаем с малиновым вареньем, подставили под руку блюдо с горячим мясом и вареной картошкой и десяток тарелок с разнообразными соленьями.

– Я тут методично мародерствовал, – без тени смущения признался Эрх. – Кушать будешь хорошо. Поешь, отдохни, поспи, если хочешь. После я представлю тебе оборотней и впущу в палатку пару людей. Форт Ренкель в пяти километрах. Люди не могут подогнать танки, вязнут в топях. Мы пока не морозим им дорогу. Если ты не разрушишь стены Ренкеля, нет смысла тратить силы. Проще оставить Ренкель за спиной и двигаться в обход.

– Надеюсь, что разрушу, – пробуя содержимое тарелок, вздохнул Линдгарт. – Не ради соленых огурцов я сюда притащился все-таки.


...Жизнь на войне оказалась относительно легкой и приятной. Драконы бдительно охраняли беременного короля, позволяя людям проходить во временные лагеря только по особым пропускам. Человеческих военных Линдгарт принимал в палатке, сидя, пряча живот под ворохом одеял. Оборотней не стеснялся – волчицы, которые сражались наравне с волками, и имели даже больший авторитет, прониклись к нему какой-то странной любовью. Все время таскали свежую дичь, приносили травяные сборы. Травы Эрх выкидывал, а дичь разрешал готовить, предварительно обнюхав.

К форту Ренкель, а потом и дальше, вглубь Кенгара поехали на машине. Эрх – изменившийся, повзрослевший – научился ловко обращаться с человеческой техникой. Водил дребезжащий, воняющий керосином автомобиль, как будто сидел за рулем с детства. И искренне радовался.

– Техника – это самое полезное, что есть у людей, Ли. Нам надо будет покупать их технику. И автомобили тоже. Да, дракону проще пролететь на крыльях. Но ему неудобно нести с собой тяжелый груз, это лишает маневренности, мы становимся беззащитны. А люди везут за собой и продовольствие, и полевые кухни, и походные ванны, и снаряды. Мы отстаем, Ли. Люди переговариваются по рациям, координируя действия на огромном расстоянии, а мы по-прежнему шлем гонцов!

– Тебе понравились люди? – с интересом спросил Линдгарт.

– Что? – удивился Эрх. – С какой стати? Оборотни – те еще туда-сюда. А люди... они боятся магии, завидуют нашим крыльям и долгожительству. Заискивают, тут же проклинают – шепотом, за спиной... нет, Ли. Мне они не нравятся.

Форт Ренкель, в котором засели три сотни кенгарских магов, насылавших на людей болотных выползней и топляков – драконий лагерь твари обходили стороной – пал за четыре часа сорок четыре минуты.

На подходе к крепости им преградили дорогу огромные големы, растекающиеся в жижу от удара или попадания снаряда и тут же возвращающие себе прежнюю форму. Морозились они плохо, били крепко, сминали металлические корпуса машин и чуть не оторвали крылья двум зазевавшимся бойцам. Линдгарт посмотрел на далекие стены Ренкеля и приказал конвою остановиться.

Камнеломка потянула магию прямо из топи. Ей пришлась по вкусу кенгарская волшба – как Линдгарту человеческие овощные консервы и сухофрукты. Големы попали в сети, не позволившие им сменить форму. Камнеломка зачавкала и разрослась до угрожающих размеров. Шевелящийся ковер из живой травы подполз к крепости. Крушить стены не пришлось – они рассыпались в пыль, являя войску ошеломленных защитников. Эрх оставил вокруг машины кольцо охранников, обратился, и полетел к руинам, награждая уцелевших кенгарцев и ясконцев смертельными выдохами. За ним следовала отборная ядовитая десятка, перед превращением выкрикнувшая: «За короля!» Линдгарт смотрел, как зеленеют и съеживаются тела, ел янтарную курагу и пил горячий чай – человеческое изобретение под названием «термос» он оценил и одобрил. В общем и целом воевать ему неожиданно понравилось. Жалко, что отец еще пару лет назад договор не подписал. Приятно было бы пойти на крепость линдвормом и погонять големов без камнеломки. А вдруг бы не устояли против удара хвостом?

Они двигались по Кенгару от крепости к крепости. У костра, вечерами, обсуждали ситуацию, не стесняясь оборотней и прислушиваясь к их советам.

– Танки, пехота, артиллерия. Без людей мы бы покружили в воздухе, разгромили пару городов и ушли, – Эрх с трудом подбирал слова, ворошил поленья, потрескивающие искрами. – Мы не сможем захватить и удержать большую территорию. Пока нам это и не надо. Но мало ли...

– Их техника совершенствуется, – волк тоже говорил на языке Россоши, только так внезапные союзники могли понять друг друга.

Линдгарт сделал себе очередную мысленную пометку – найти учителей, выучить язык оборотней, ввести предмет в школах и на домашнем обучении. Следить за изучением языков, наказывать тех, кто отлынивает, а не только поощрять усердных, как дед и отец. Только малая часть драконов, контактировавших с людьми, говорила по-россошски. Драконы были все равно что глухи и немы.

– Нас трудно убить ножом или мечом. Мы быстро заживляем раны. Отсюда миф о нашей неуязвимости. Первое огнестрельное оружие не причиняло нам сильного вреда. Так было до тех пор, пока люди не изобрели автоматы.

Эрх посмотрел на оборотня, потом на Линдгарта, проговорил:

– Мы в таком же положении. Их снарядам не хватает силы и точности, драконы кажутся непобедимыми. Если люди изобретут что-то другое...

– Мы постараемся себя обезопасить.

– Надо сочетать магию и технику, Ли. Как кенгарцы в Ясконе. Только так мы сможем диктовать условия, а не молить о мешке пшеницы.

– Будем думать, – кивнул Линдгарт. – Сначала надо победить Кенгар. А потом отдышимся и пойдем войной на предрассудки.


...Летом Линдгарт отогрелся и отъелся фруктами. Эрх продолжал мародерствовать, да и не только Эрх – и драконы, и оборотни одаривали короля ежедневными подношениями. Однажды Линдгарту достался целый ящик клубники. Это было не столько вкусно, сколько удивительно. Ягоды, выращиваемые в парниках, при помощи магии, ценившиеся за умение показывать суженого, истекали соком, пропитывая тонкие доски. Линдгарт трогал хвостики, удивлялся разнообразию форм и размеров. Эрх смеялся, выискивал самые крупные и спелые, споласкивал в миске с водой и уговаривал съесть.

Иногда, ночами, когда затихали драконьи разговоры и вой оборотней, Эрх напрашивался на ласку. Линдгарт спал только на боку – ему мешал сильно увеличившийся живот. Бывало, что возня и сопение за спиной его раздражали. А временами он чувствовал легкое возбуждение и шептал: «Ладно, давай».

Эрх заводился моментально, начинал елозить твердым членом между ягодиц, щедро смачивал вход слюной, осторожно, без резких толчков, проникал в тело. Движения были едва заметные, словно Линдгарта качало на волнах моря. Его подхватывала нежность, приводила к разрядке – не ослепительной вспышке, а наплыву умиротворения. Эрх всегда сначала слизывал семя с ладони, в которую кончал Линдгарт, а потом удовлетворял себя – яростно, жестко, с глухими стонами. Шевелиться после оргазма не хотелось, и Линдгарт обещал себе, что в следующий раз обязательно положит руку поверх руки супруга, помогая ему дрочить. Но не сейчас, в следующий раз...

Лето сменила осень – теплая, щедрая, урожайная. Посланцы от Себерта подтверждали: люди выполняют соглашение, корабли с продовольствием разгружаются в порту. Линдгарт поддерживал постоянную связь с отцом, ежедневно вознося Змею молитвы о его здоровье – доверить регентство кому-то другому было невозможно. Судя по сообщениям, Себерт, сплотивший вокруг себя многочисленную ледяную родню, стопроцентно контролировал юг и запад Большого Хелицера. С востоком, так и не поднявшим открытый мятеж, дружно решили разбираться позже.

К первым ноябрьским заморозкам Линдгарт отяжелел настолько, что с трудом усаживался в автомобиль. Эрх и Себерт, не общавшиеся, не обменявшиеся ни одним письмом, были удивительно единодушны – хором требовали, чтобы он возвращался во дворец и вынашивал ребенка до родов под присмотром лекарей. Линдгарт, измученный холодом, бензиновой вонью и бесконечной тряской, срывался на Эрхе: на крики сил хватало, а на гневные письма Себерту – уже нет.

– Две крепости! Осталось две крепости. Я улечу домой, когда выполню свою часть договора. Как только падут стены Самина, я не задержусь тут ни на секунду. Подставишь мне спину, и будешь шевелить крыльями изо всех сил.

– Я боюсь. Ты скоро родишь. Мы рядом с их столицей. Мы зажали в угол самых злых и отчаянных, Ли. Вчера к лагерю пытались подобраться двое лазутчиков. Мы похоронили трех оборотней и ядовитого дракона. Это люди думают, что ты заносчивый, мнительный и брезгуешь общаться с бескрылыми. Кенгарцы прекрасно знают, что ты носишь ребенка. Понимают, насколько ты уязвим, и пытаются убить тебя, чтобы внести раскол в наши ряды. Они надеются, что после твоей смерти драконы вернутся на Хелицер.

– Правильно надеются.

– Я вытравлю всех, кто способен творить волшбу, и превращу здешнюю землю в прах на три локтя, если хоть кто-то из них причинит тебе вред!

– Один в поле не воин, – устало напомнил Линдгарт. – Они не могут справиться с армией, но справятся с сотней мстителей. Они правильно действуют, Эрх. Мы тоже действуем правильно. Пусть люди поторопятся. Мы должны взять здешнюю столицу в декабре.

– Вернись домой. Пусть люди зимуют в Кенгаре. Весной пойдем в новое наступление. Ты уже родишь...

– И что, ребенка с собой возить будем? – вызверился Линдгарт. – Эрх, сейчас драконы охраняют наш лагерь, охраняют меня, беременного омегу. Если я вернусь домой, они тоже разлетятся по домам, и, скорее всего, уже не вернутся на поле боя – долг выполнен, пшеница отработана. Люди за зиму потеряют половину армии, кенгарцы изведут ее мором и нападениями големов. Мы утратим все достижения, нам придется начинать сначала, только без двух третей сил. Нельзя отступать. Мы должны подарить нашему ребенку победу. Никаких отсрочек, Эрх.

Предпоследнюю крепость одолели без проблем, а возле Самина, столицы Кенгара, человеческая армия забуксовала. Танки и пехота не могли пройти по бесконечным топям, порожденным волшбой. Сил ледяных драконов хватало только на то, чтобы прокладывать дорогу своему королю и разведчикам людей. Идти на город-крепость, огороженную магическими стенами, с четырьмя сотнями драконов было безумием. Линдгарт звал своих подданных оказать поддержку людям, но не мог и не хотел заставлять их воевать вместо армии Россоши.

К стылому празднику, зимнему солнцевороту, стало ясно, что наступление захлебнулось. Отборные кенгарские маги и воины, укрывшиеся в неприступном Самине успешно насылали на людей то мор, то мороки, гнали к походным лагерям и окопам болотных чудовищ. Люди дрогнули – как не дрогнуть, когда похороненные мертвецы на следующую ночь выкапываются из могил и с ожесточенной ненавистью набрасываются на бывших товарищей по оружию?

Себерт прилетел под стены Самина в самый короткий зимний день, предваряющий самую длинную ночь в году. Две дюжины воинов сопровождения склонили головы перед своим королем – дрожащим, закутанным в шубу, сморкающимся в огромный клетчатый платок. Посреди лагеря уложили огромный ствол ясеня – дерево с голыми ветвями и корнями выкорчевали во время перелета.

Пламя разгоралось неохотно – злой ветер не раздувал, гасил алые язычки сильными, хлесткими ударами. Линдгарт, прижавшийся одним боком к Себерту, другим – к Эрху, отчаянно молил: «Разгорись! Помоги мне раскрутить Колесо Года. Бывают же чудеса? Одно чудо уже случилось – отец и муж сидят рядом. Глядя в разные стороны, кривясь от негодования... но сидят».

Когда отблески пламени окрасили доспехи ледяных воинов в пунцовый и оранжевый цвет, Линдгарт выдохнул с облегчением. И зря.

Себерт был недоволен. Себерт отругал Нантара – временного военного советника, затем самого Линдгарта, а потом, конечно же, обратил гнев на Эрха. И понеслось...

Эрханг (1926 год, человеческое летоисчисление)

Худшего Йоля в жизни Эрха еще не случалось. Не то что бы он помнил много счастливых праздников... но этот – впоследствии вписанный в драконьи и человеческие учебники истории – был отвратительнее прочих.

Папаша Себерт достал всех. Надо признать, что и Нантара, и самого Эрха он дрючил не просто из вредности, во многом по делу. Но как же было противно выслушивать справедливые упреки в расхлябанности и слюнтяйстве!

Наутро пришла очередь людей. Их дрючил не Себерт, а глубокий старик-омега, сморщенный, абсолютно седой, в полете едва шевеливший крыльями. Дряхлость и мерзостность характера померкли, когда старикашка одним выдохом проложил дорогу для человеческой армии. Морозное дыхание сковало болото, над которым неделю безуспешно страдали бойцы Нантара. Эрха задело тонким студеным жгутом – замешкался, глядя как топляки превращаются в ледяные скульптуры – и рука повисла бессильной плетью, даже к лекарю идти пришлось.

Как Себерт смог уговорить покинуть родную землю стариков, одновременно и слабых, и могучих, для Эрха осталось загадкой. У дряхлой гвардии не было ни жалости к Линдгарту, ни желания его оберегать – они считали, что короля никто не заставлял выбирать опасный путь, и теперь только он несет ответственность за судьбу ребенка. В них не было азарта, предвкушения схватки. Дорогу для человеческой армии они прокладывали равнодушно, сухо обсуждали линии магических ловушек, прикидывали количество отступников, которые поднимутся в воздух, и, разговаривая, плели обереги из возмущенно брыкающихся побегов камнеломки – от колдовского огня.

Люди взяли Самин в кольцо. Драконы обезвредили первую линию ловушек. Маги совершили десяток вылазок, слегка навредили, истрепали нервы и почти выпололи камнеломку, бессильно ощупывавшую столичные стены.

– Может быть, ты устал? – осторожно спросил Эрх, глядя, как свежие побеги тычутся в камень, и, устав от бессмысленных действий, укладываются на землю.

– Нет, – Ли злился и стискивал кулаки. – Я – как обычно. Это раствор. Он замешан на крови. Кровь и наговоры. Я не могу пробиться.

Слабое место нашлось на девятый день. Очередная попытка после скупого празднования Нового Года, и вдруг – пошатнувшийся камень. Один, второй... Ли закричал – хрипло, яростно. Камнеломка укрыла брешь живым ковром, шевелящимся, разбрасывающим во все стороны крупный щебень.

Позже, читая военные хроники и мемуары участников этой, несомненно, великой битвы, Эрх удивлялся, как очевидцы ухитрялись избегать слова «хаос». На самом-то деле это был хаос, бардак и самую малость паника. Артиллерия била по стенам, расширяя проломы и, одновременно, ослабляя камнеломку. Маги обрушили на осаждавших вал огня, плавившего ледяные дороги, сжигавшего драконьи крылья. Из потайных проходов высыпали десантники, вступившие в схватку с пехотой и оборотнями. В воздухе закружились, выставили ядовитый щит отступники. Болотная грязь, замороженная и оттаявшая, жадно пила кровь и порождала големов.

Бой затянулся на двое суток. Эрх со своей десяткой методично уничтожал отступников. Ли не беспокоился о судьбе магов, о размере контрибуции. В самую длинную ночь он сказал Себерту: «Отец, как бы ни сложилось, акт о капитуляции будете подписывать вы. Я знаю, вы сделаете это лучше меня, выжмете из побежденных и союзников все, что можно. У меня одно условие: все отступники должны быть приговорены к смертной казни. Они заплатят за смерть отца». Себерт тогда удивил Эрха возражением: «Только альф и бет. Омеги и их дети отправятся в пожизненное изгнание с магическими браслетами». Линдгарт долго сопел, потом согласился: «Да будет так».

Эрх вступал в поединки, мысленно подсчитывая число поверженных отступников. Этот – запоздалый подарок на помолвку. Этот – на свадьбу. А эти трое – на рождение ребенка.

В мешанине дыма, криков, грохота и клубов пыли он упустил момент исчезновения камнеломки. Это произошло на второй день, судьба Самина уже была предрешена – люди и драконы разрушили алтарь главного храма, подпитывавший големов. Эрх спустился, чтобы одарить выдохом троицу магов. Проследил взглядом за падающими телами, увидел ёжащиеся, засыхающие плети камнеломки и изо всех сил полетел к временному лагерю. К палатке его не подпустили. Эрх вцепился в плечи Себерта, заорал:

– Что с ним?

– Рожает, – отрывисто ответил тот. – Говорил идиоту, чтобы он домой возвращался!

– И я, и я говорил! – взвыл Эрх, крепче вцепляясь в плечи.

– Пошел вон! – Себерт отшвырнул его на несколько шагов. – Возвращайся на поле боя. Возьми флаг в моей палатке. Поставьте его на развалинах Магического Собрания. Наш флаг! И поставьте его раньше людей!

Эрха едва утихомирили к вечеру. Серые выдохи безжалостно лишали жизни как магов, так и союзников-людей. Западный сектор столицы выглядел почти мирно – многие здания уцелели, брусчатку и камень не пятнала кровь. Идиллию нарушали тела, скрючившиеся, осевшие там, где их настиг выдох. И люди, и кенгарцы умирали быстро – Эрх, праздновавший рождение сына, был милосерден.

Эпилог

...Лекари разрешили нести Ли и Фарберта домой через трое суток. Все это время Эрх просидел у палатки, закрывая ее развернутыми крыльями, пугая любопытных. Изредка он превращался, пробирался внутрь, смотрел на измученного Ли, на мирно спящего Фарберта и приставал к лекарям: «Скоро уже? Когда будет можно? Я осторожно полечу!»

И на этот раз Себерт был на его стороне, хотя и беспрестанно обзывал тварью и исчадьем. Папашка напоминал лекарям, что новорожденному вредит пребывание на земле, насквозь пропитанной заклинаниями, изуродованной противоборством магии. Он не прогонял Эрха от палатки – боялся, что кто-то из недобитых кенгарцев проберется сквозь двойное кольцо драконов и оборотней и отомстит королю – и поторапливал стариков, которые плели сеть из веревок и вялых стеблей камнеломки: «Меньше, но крепче! В центре – двойные узлы. И быстрее, Змеем заклинаю, быстрее!»

На третий день сетку разложили на земле, застелили брезентом, завалили кучей шуб и шерстяных одеял, переложили их чистыми льняными простынями. Ли покормил Фарберта – тот успел раскапризничаться и поднял визг на весь лагерь – забрался под одеяла, свил уютное гнездо и тут же заснул. Мелкий угрелся у него за пазухой и тоже мирно засопел, словно не он только что вопил так, что оборотни всполошились. Две дюжины и один дракон сопровождения – не только те, кто летели с королем на войну, пятеро остались в землях Ясконы и Кенгара, их место заняли другие воины – заулыбались, обратились, расправляя крылья. Эрх осторожно подцепил сетку когтями, бережно поднял в воздух и понес мужа и сына домой.

Конвой останавливался на скалах, повинуясь визгу наследника престола. Воины становились стеной, растягивали брезент и одеяла, сооружая импровизированный шатер, Ли кормил и пеленал Фарберта, сам почти не ел, только прожевывал горсть кураги и запивал ромашковым чаем из термоса. Убедившись, что младенец успокоился, драконы снова поднимались в воздух и летели к родной земле.

Берег – далекий, туманный – показался на третьи сутки. Эрх приободрился, и, вместо того чтобы лететь к королевскому дворцу, повернул к дому.

Сетка мягко коснулась земли. Драконы сопровождения опускались, складывали крылья, оживленно переговаривались, рассматривая увешанные плодами мандариновые деревья. Эрх первым делом разворошил шерстяное гнездо, коснулся щеки сонного Ли, убеждаясь – всё в порядке. Взбежал по ступенькам, тронул печать – не истаяла, не рассыпалась горстью льдинок. Зря принес мужа и сына, надо было сразу лететь во дворец.

К ним бежали драконы – радостные, приветствующие, причитающие при виде Ли с Фарбертом на руках. Дядя смеялся, плакал, ругал Эрха: «Головой бы своей подумал, закрыт же дом! Ваше величество, проходите, отдохнете у меня с дороги, отогреетесь!»

– А я уже не мерзну, – зевнув, ответил ему Ли. И – неожиданно, подло, без всякого предупреждения – сунул Фарберта Эрху в руки: – На, подержи.

Ошеломленный Эрх растворил доспехи, взял недовольно квакающего сына и застыл, не решаясь пошевелиться. Ли потянулся, разминая плечи и спину. Подошел к деревцам, сорвал мандарин. Эрх следил за мужем: любуясь, отмечая вернувшуюся легкость движений, стройность, соскальзывая мыслями в недалекое будущее – скоро можно будет трахаться без ограничений, не опасаясь навредить неосторожным движением или придавить живот. А через полгода, если не раньше, их накроет очередная течка. И уж будьте уверены, Эрх ни одного дня не потратит зря, он...

От фривольных раздумий его оторвал шорох, сменившийся угрожающим шипением. Дракон – ядовитый, опасный – навис над Эрхом и Фарбертом, роняя капли яда с клыков. Эрх застыл, не в силах сделать правильный выбор. Бросить Фарберта на землю, превратиться, закрывая крыльями? Развернуться спиной к нападающему, прижать мелкого к себе, подставляясь под зубы, надеясь, что кто-то из сопровождавших успеет переменить форму и защитит наследника?

Проблему решили свист и хлесткий удар. Мелькнул и исчез бронированный хвост. Жало оставило глубокую рану на шее покушавшегося: линдворм пробил драконью чешую, как кинжал – папиросную бумагу. Ли – огромный, хвостолапый – смерил поверженного противника коротким взглядом и съел упавший на крыльцо мандарин.

«Правильно, – подумал Эрх. – Не пропадать же добру».

Драконы, попятившиеся после обращения короля, загомонили, обступили бездыханное тело, выясняя – «кто такой? почему напал?» Эрх поднялся на крыльцо, покачивая кряхтящего Фарберта. Мелкий, конечно, ничего не понял, не испугался покушения, но, кажется, ему понравился блестящий хвост и он теперь желал продолжения представления. Ли развлекать сына не спешил, придирчиво обнюхивал мандарины, обдирая листья бронированной мордой.

Фарберт покряхтел, поквакал, убедился, что бестолковые отцы не собираются его развлекать, и сам себе нашел игрушку. Крошечная ладонь выпуталась из пеленок. Наследник ухватил сияющую печать Совета, оторвал, разрушая морозные цепи заклинаний, и потянул блестящую игрушку в рот. Печать превратилась в облачко снежинок, подхваченных ветром. Фарберт расстроился и зарыдал.

Линдгарт превратился и наорал на Эрха. Эрх не растерялся, впихнул рыдающего Фарберта ему в руки и наорал в ответ. Особняк Летифер обрадовался возвращению хозяев и уронил на сад два листа черепицы. Мандарины покатились по снегу, складываясь в брачный орнамент. Фарберт сцапал упавшую в пеленки сосульку и затих.

Жизнь – новая, озаренная победой и обещанием беспечности – вступила в свои права. Старый мир, скованный морозом и предрассудками, дрогнул, трескаясь под обломками стен далекого Самина. Новый мир обещал счастье всем: и дракону смерти, и линдворму, и их ледяному сыну.